prosdo.ru
добавить свой файл
1
Рассказывает Александр Перепеченых1


Когда раскулачивали семью моего отца2, то он помогал им забирать. Выгребал, а сам пел: «Ой, спасибо Сталину, ой, спасибо Ленину, у нас корову отобрали и паневу мамину». Огород отрезали по вертушке. Как жить? Мать с малыми детьми ходила работать по дворам, ели желуди, мурох-траву. Забегая вперед, скажу, двадцать семь лет не было у нас приусадебных участков, живи, как хочешь. Но, несмотря на то, что дети оставались голодные, холодные в четырех углах, где забрали все, от Бога не отказались.

Во главе представителей власти на селе были люди, которых раньше за людей не считали. У них и прозвища были нечеловеческие: "калык", "балык", "холом", "буролом"... Как в "Интернационале", где поется, что кто был ничем, тот станет всем. Людьми их трудно назвать, так как поступки их были просто зверские. Скольких оклеветали, ограбили и скольких сослали?! Греха нет, значит, теперь все можно. Они и доказали, что являются родом от обезьяны. Грабили церкви, кололи иконы и топили ими печки.

Как-то раз приехали представители власти из района и области и приказали всем собраться на сходку. Начальники предложили сельчанам: «Продайте церковь нам, она у вас все равно не служит. А вы на эти деньги купите себе стройматериалы, построите конюшни и другие необходимые объекты». Односельчане задумались. Тогда власть предложила голосовать, и руки подняли не все. У тех, кто не поднял, стали спрашивать фамилию, в ответ люди поднимали руку. После чего представители оформили акт и дали расписаться крестьянам. Что и было сделано. Потом один из начальников сказал: «Что трусы, расписались?! Махнули пером прямо в тартар!» А другой добавил: «Церковь продали, а говорите, что православные!» История весьма поучительная: Церковь продала не власть, а народ. Продали Церковь, значит, продали Христа.
* * *

Началась Великая Отечественная война. Матушка Россия всегда защищала веру, царя и Отечество, а здесь надо было идти воевать за советскую Родину, за Сталина. Я верующий человек и по законам веры убивать не могу, так что отказался от военной службы по убеждению. И меня в сорок первом году посадили. Тогда же посадили и мою мать. А отец мой, Евгений Карпович Перепеченных, уже третий год находился в психбольнице "Орловка" в Воронежской области — его объявили сумасшедшим за отказ вступить в колхоз. Меня сначала отправили в лагерь под Бобровом в Воронежской области. Там я встретил верующих старушек. Богоборцы, несмотря на войну, свирепо расправлялись с верующими, и этих старушек за невыход на работу в праздники ставили на мороз в худых ботиночках и фуфаечках. А холод был ужасный, в войну мороз достигал сорока градусов и выше.


Я по своим убеждениям присоединился к ним, и меня тоже стали ставить на мороз. И так всю зиму. Потом старушек отправили на пересылку как неисправимых, а мне присудили лагерный саботаж, эта статья не подлежала амнистии. Посадили меня и еще одного верующего в изолятор на триста грамм хлеба и баланду через день. Через десять суток пришел надзиратель с вопросом: «Пойдете на работу?» Мы ответили: «Нет». Тогда зашли три лба, злобные, как львы, и начали втроем "месить" меня. А один головорез так заехал коленом под "дыхло", что я ни вздохнуть, ни выдохнуть, и ни слова сказать не мог.

Тогда они взялись за моего напарника, в результате он дал согласие идти на работу. А дверь приоткрыта, там сидела женщина-врач и наблюдала за происходящим. Она увидала, что я закатился, сказала: «Хватит». Меня больше не били, а ведь могли и убить. Когда я очнулся, отвели меня к следователю. Он спросил: «Как фамилия? — Православный. — Имя? — Христианин. — Отчество? — Христов». Тогда следователь предъявил мне обвинения: «Ты всех агитировал, занимался саботажем, чтоб не шли на работу». Я ответил: «Я верующий и не работаю по убеждениям. Но я никого не агитировал». Он старался пришить мне саботаж, а это такое издевательство. Ведь шла война, они держались за свои портфели, чтобы на фронт не пойти. И готовы были поглотить сотни невинных людей, чтобы оправдать эти фальшивые дела. Я сопротивлялся, не соглашался и ничего не подписывал.

Следователь разозлился, посадил меня вплотную к каменной стене и давай бить моей головой об стенку. В голове шум, мозги сипят, а он снова повторял свои вопросы. Я опять отвечал то же самое, тогда следователь как даст пистолетом по кадыку. Голова перестала соображать, а он уже сзади по холке бил. Затем ногами, потом кулаками, его научили всяким приемам, и бил так, чтобы следов побоев не видно было, но печенки все отбил. Сажал в изолятор, нетопленный амбар, на сутки, опять вызывал, и я к нему ходил греться, морозы ведь стояли ужасные. И такое мученье длилось целый месяц, пока не стал я как блин, тонкий, звонкий и прозрачный. Но еще мог стоять.


Привезли мать сюда, и она как увидела меня… Но мне сдаваться нельзя было, ведь грозит мне статья по саботажу. Решил не сдаваться — будь что будет. Били меня на глазах у матери, и она на глазах таяла. И я тоже, но ничего не подписал. На последнем допросе следователь так ударил меня со всей силой прикладом винтовки вдоль костреца, что приклад даже отвалился. Я от такого удара упал и встать уже не мог, даже руками нельзя было пошевелить. Меня волоком оттащили в казарму, сопровождая нецензурной бранью и обещая сгноить на лесоповале. Мол, все равно "сдохну". Где-то около месяца я не мог ходить, добрые люди за мной ухаживали.

Затем меня на костылях отправили в пересылочную тюрьму в Усмань Воронежской области. Был там один врач, заключенный. Оказывается, он раньше сидел вместе с моим отцом. Увидел он мою фамилию, ничего не сказал, но вызвал меня, как больного, и спросил: «Отец твой Евгений Карпович?» Я подтвердил, но не доверился ему, вдруг "подставной". А он внимательно осмотрел меня и оставил в тюремной больнице. Старался помочь и ухаживал за мной так хорошо, что я стал ему доверять. Он держал меня там до последнего, чтобы не отправили на этап. А в августе сорок шестого началась "актировка" больных и инвалидов, и меня освободили. Врач меня в бане помыл, до ворот проводил и на прощанье сказал: «Привет отцу».

К тому времени из сумасшедшего дома вернулся отец, отпустили и мать из лагеря. У обоих здоровье было подорвано. Старшая сестра с двумя младшими сестренками встретили нас. Сколько радости и сколько слез было! Конечно, я понимал, что вернулся не надолго. Но лучше на свет не родиться, чем бросить свою веру и идти за антихристом. Тогда я совсем больной был, никуда не годный, да еще расстройство нервной системы было сильное. В больнице села Козловка знакомый врач Дубинин прописал мне пить бром и ежедневно принимать холодные ванны. Так постепенно я и выздоровел. И мы продолжили так же собираться и молиться, а чекисты и их люди за нами следили.

В начале сорок седьмого года надо было голосовать. Я как раз собирался поздно вечером с Алексеем Лепехиным3 в другое село, а эти "активисты" приехали и предложили подвезти нас. Привезли в сельсовет и устроили нам "хорошую" встречу. Чернили нас грязными словами, обзывали "отдувалами"4, кричали, раз не хотите голосовать, значит, выступаете против советской власти. Потом позвонили вышестоящей власти, мол, поймали пропагандистов и провокаторов, которые вели агитацию против голосования. Продержали там аж всю ночь, а утром предложили: «Голосуйте первыми. Покажите, что вы не враги советской власти». Мы им: «Раз вы нас так опозорили, обзывали нас провокаторами, то голосовать мы не будем. Делайте с нами, что хотите».

Тогда подослали к нам набожных стариков, и те стали уговаривать: «В Писании написано, что какая бы власть ни была, она от Бога. Значит, ей надо подчиняться». В общем, всяких "артистов" подсылали. Затем решили нас разъединить, Алексея посадили около урны для голосования, а меня оставили в зале. Собрали вокруг "активистов" учителей и стариков, они и стали надо мной потешаться: кто ругался, кто смеялся, кто агитировал, а кто и стыдил. Потом по указанию начальника уголовного розыска принесли баян, пригласили дешевых комсомолок моего возраста. И стали они передо мной выплясывать и вызывать, мол, выходи. Выплясывали, выплясывали, а я сидел и думал: «Говорят, что бесы с рогами и хвостами, а тут хватает и безрогих». Потешались они надо мной и не замечали, что при этом торгуют своей душой.

Тогда ведь считалось позором верить в Бога. Недаром художники между собой соревновались, кто нарисует самого страшного черта: все рисовали жуткого зверя с рогами и хвостом, а один из них изобразил красивую девушку в обнаженном виде, в мундире двадцатого века. Эту девицу и признали самым страшным чертом. Слава Богу, я не дрогнул и остался верен Ему. Но на свободе я долго не пробыл. В сорок восьмом году меня вместе с отцом ночью забрали. Вывели из дома и сразу предупредили: поворот в сторону, прыжок вверх считаются побегом. Утром отправили в Воронеж, но не в общую тюрьму, а в спецтюрьму чекистов, и предупредили, что мы попали туда, откуда не выходят. Поместили нас в разных камерах, и отца я больше не увидел. А меня посадили в одиночную камеру, где можно было только сидеть, ни ходить, ни лежать места не было.


Началось следствие. Всю ночь не давали спать, угрожали и брали на страх: «Ты говорил, что в "Правде" нет известий, а в "Известиях" нет правды. Подпиши?» Несмотря на пытки, я эту ложь не подписывал. Потом по новому делу стали обвинять в групповой агитации: якобы, я с другими "тихоновцами" вел агитацию против вступления в колхозы, против уплаты налогов, против участия в мероприятиях советской власти. А по этой статье полагалось до двадцати пяти лет срока. Мы, действительно, не могли платить двойные налоги, которыми нас обкладывали, так как у нас к тому времени уже все забрали.

Я не подписал и этого обвинения, тогда следователь мне: «Ах, не согласен? В камеру его». И посадили меня, чтобы я серьезно подумал, в бетонную камеру, где только сидеть можно было на сыром бетонном стуле, а с потолка вода капала. В таких условиях можно было подумать день, два, ну, максимум три. А меня держали там несколько месяцев, да еще спать не давали. Я стремительно терял силы, начал уже терять сознание. Это было моральное и физическое убийство. Но выбора не было, или идти за Богом, или за антихристом. Чекисты сами говорили, что был бы человек, а дело всегда сделают. Например, одного невинного мужика обвинили в том, что он работал на американцев. Во время войны этот мужик был у немцев в плену, а американцы его освободили вместе с остальными заключенными, так власть обвинила его в получении задания. И он не выдержал мучений и наговорил на себя, что ему дали задание ломать трактора и убивать быков в колхозах. И за это дали ему десять лет.

Издевались надо мной долго, один следователь сменял другого. Вызывали ложных свидетелей, и они, заранее проинструктированные, давали показания, что я был против построения пятилеток, против голосования. Для формальности вызвали даже адвоката, а тот сказал мне: «По закону у нас свобода совести и религии. А отец твой за религию второй раз сидит». Я отказался от него, сказав: «Господь — защита моя, и уповаю на Него». А прокурор мне выложил: «Бедный ты человек! Ведь не знаешь, что сейчас творится в лагерях. Погибнешь как муха, а ведь мог быть умнее, если был бы, как все». На суде дали мне по приговору десять лет колымских лагерей, но я нисколько не жалел об этом, ведь отстаивал свою веру. И, слава Богу, не отказался от нее. Сначала перевели меня в общую тюрьму, а затем отправили по этапу на нефтепромысловую стройку в Уфу. А отец в это же время был отправлен в институт имени Сербского.

* * *
Прибыли мы по этапу в Уфу, а привезли туда около пяти тысяч заключенных. Высадили нас в голую степь и сказали: «Стройте себе жилища». Раздали нам строительные инструменты: ломы, топоры, кирки, пилы, стали мы работать. Развернули военные походные кухни. Но мы постоянно голодными были, ведь "блатные" все продукты растаскивали, а нам, "мужикам", ничего не доставалось. Потом не выдержали мы, дошло до рукопашного боя с "блатными": кто с топором, кто с киркой, кто с ломом. Начальство увидело, что ситуация выходит из-под контроля, пыталось утихомирить всех, поливая водой из брандсбойтов пожарных машин. Но тщетно. Собаки тоже не помогли, тогда пошла стрельба со сторожевых вышек. Получилась бойня, и только наступление ночи утихомирило толпу.

После этого лагерь разделили на две части: заключенных с пятьдесят восьмой статьей — в одну, а "блатных" и "нищих" — в другую. Но все равно это ничего не изменило, ведь кухня была общая, провиант получать ходили бригадой, а группа "блатных" встречала ее рано утром и отнимала хлеб, а суп выливала. Короче, кошмар был. "Блатные" еще друг друга проигрывали, и жертв было много. Я в этом не участвовал и в праздничные дни не работал. "Тихоновцев" уже совсем не было, а "федоровцев" там не встречал. Были попы, но они меня осуждали, так как они в лагере защищали свою шкуру и служили чекистам.

И для меня было как праздник, когда отправляли в изолятор на десять суток. Потом начальство увидело, что это не действует, решили отправить на исправление в "дикую" бригаду. Она была собрана из самых отъявленных отбросов общества. Образ их жизни внушал страх, они чувствовали себя одинаково и на воле, и в неволе — везде вели себя по-зверски. Звери, а не люди. Они говорили так: «По субботам на работу мы не ходим, а суббота у нас каждый день». Среди них были заключенные с лагерными кличками: "суки", "воры", "махновцы", "овечки". Такие кадры воспитали материалисты, ведь Бога нет, поэтому все можно.

В праздник Воздвижения Креста они меня потянули волоком на работу, приказав: «Ты должен для каждого из нас заработать по семьсот граммов хлеба. Мы — в законе, у нас праздник каждый день». Я ответил им, что в праздники не работаю. Они мне: «Заставим!» Один из них взял лом и вдоль спины моей как ударит во всю силу. Я и протянулся. Конвой увидел это, начал поверху стрелять, и они отошли. А я уже на ноги подняться не смог, так и пролежал весь день. Вечером меня волоком тащили до лагеря четыре километра. Если бы я об этом заявил начальству, то меня бы "овчарки" добили. В лагере втащили меня в казарму, где жили три попа православных и один мулла мусульманский.


Там показали меня заключенному фельдшеру-земляку, который связался с вольными врачами с вопросом: «Что делать? Как спасти верующего?» Врачи вошли в мое положение и написали мне в диагноз совсем другую болезнь — так я оказался в больнице. А православные попы спросили муллу: «Почему ваш бригадир Алиев сдал верующего в "дикую" бригаду?» А мулла им ответил: «Но вы же работаете?!» А те ему: «Ну и что, мы все судьбой обижены. Неужели надо убивать друг друга?» Видимо, что-то человеческое было в мусульманском святителе, он призвал бригадира Алиева и на своем языке жестко с ним поговорил.

Врачи при выписке сказали мне, что больше не могут держать меня там, хотя я еще не совсем здоров был. И когда я вышел из больницы, то бригадир Алиев больше не заставлял меня работать в праздники. Однажды вызвал меня в кабинет нарядчика оперуполномоченный и сказал: «Я помогу тебе раньше освободиться, если ты будешь следить за врагами народа. Докладывать, что они говорят и о ком. У тебя ведь большой срок, десять лет, а мы "скостим" до двух третей. А если походатайствуем, то тебя еще раньше отпустят». Я ответил ему: «Какой же я верующий, если буду закладывать людей? Нет, я не могу».

Как он вскочил, лицо от злости передернулось, нецензурные выражения на меня посыпались. А потом так ударил, что я вылетел в дверь. Заключенные очень удивились, а я объяснил им ситуацию. Вызвали очередного заключенного, а срок у него был двадцать пять лет. Заключенные стали подслушивать, а тот согласился быть "сексотом" и продавать людей. Как только он вернулся в барак, его стали избивать, пока он не потерял сознание. А когда пришел в себя, услышал, что, если его еще раз увидят у "опера", то убьют. После этой истории "сексоты" удвоили за мной наблюдение.

Зиму я кое-как пережил, а весной пятидесятого года меня как неисправимого зека5 вместе с ярыми рецидивистами отправили на Колыму6. Когда привезли в Совгавань, то начальник лагеря в общей зоне всех распределил так: «"Мужики" — ко мне, "воры" — направо, "суки" — налево, "красные шапочки" — в сторону, "овчарки" — на месте, "махновцы" — не шевелись». Каждый пошел в свою группу, ведь, если попадешь в чужую, то там прирежут. Я пошел к "мужикам", а потом сразу же стал искать православных верующих. Мне сказали, что есть один, он открыто крестится.


Нашел я его под нарами, еле живого, он туберкулезом болел. Он мне несказанно обрадовался, снял даже с себя душегрейку и предложил: «Давай обменяем ее на пайку хлеба!» Я ему: «Боже, зачем продавать телогрейку? Ведь ты же не знаешь, куда нас повезут». Родом он оказался из Рязани, около трех недель мы были вместе, затем он остался, а меня отправили на этап, в порт бухты Ванино. А перед посадкой на пароход "Джурма" нас раздели догола и обыскали. Проверили даже, неприятно говорить, задний проход, вдруг я спрятал там какой-то металлический предмет.

Везли нас где-то около шести тысяч зеков, набили во все трюмы, как селедку. Даже "блатные" были в панике. Воздух ужасный, дышать тяжело, тут же параша, и рядом варится овсяная каша. Затем начался шторм, зеков начало тошнить, — зрелище было жуткое. Все смотрели друг на друга с дикой злобой, готовы были удавить на кальсонах. Один из главарей "блатных" обратился к зекам: «Мы не знаем, куда нас везут и что нас ждет. Давайте забудет зло друг против друга, чтобы выжить». Не помню, сколько суток мы плыли, но все-таки прибыли.

В Магадан привели в пересыльную зону, а там каторжники были в одежде разного цвета, им расстрел заменили каторжными работами. Все они были внутренне уже упавшие духом, считали, что все равно, мол, "подохнем", отвезут в ядерные шахты, а там год-два — и все, конец. Сначала нас сводили в баню, а потом оставили ночевать. Когда уснули все, смотрю, один каторжник встал, упал на колени и стал молиться. Долго молился он, после я к нему подошел и спросил: «Ты верующий?» Он мне: «Не знаю. Мама у меня верующая, и я, ее вспоминая, молюсь». Я ему сказал: «Это неплохо. Не забывай мать, она тоже за тебя молится».

Утром этим же пароходом нас повезли дальше, но только две тысячи зеков. Куда повезли? Мы об этом тогда не знали. В нашем трюме случился конфликт среди "блатных", и в результате повесили одного азербайджанца. Обычно убитых выбрасывали в море, их акулы сразу подбирали, но мы упросили начальство похоронить его тело на суше. Только через три дня пароход вошел в бухту Пестрая, так что хоронили там уже разлагающийся труп. Капитан парохода "Джурма" сказал нам по прибытии: «Счастливые вы, погибло вас мало. Обычно я привозил много трупов».


Место, куда нас высадили, было пустынным. Была небольшая хата, и лежал стог мешков, накрытых брезентом. Охраны было всего пятнадцать человек. Мы были все разутые и раздетые. Здесь объявили нам: «Советской власти здесь нет, так что прокурор — сопка, а судья — тайга. Малейшее нарушение в пути со стороны вас — сразу расстреляем и отвечать не будем». Конвоя было мало, но он был вооружен до зубов и зверски настроен. Выдали нам сухого пайка на три дня, но мы его сразу с голоду съели. Потом построили в шеренги, велели взяться за руки и погнали за сто двадцать километров в поселок Голимый7. И было это 29 июня по старому стилю, в день Святых Апостолов Петра и Павла,— никогда не забуду.

Погода был скверная: шел холодный дождь, ветер выл сырой, сквозной и пронзительный. А у меня перед этим украли фуфайку, я стоял и дрожал, окидывая взглядом местность. Вокруг сопки, долины, лощины, с северной стороны еще лежал снег, а с южной стороны на сопках уже местами появилась зелень. Красота природы тронула зеков. А дорога была ужасной, шли по точеной гальке, а она под ногами раздвигалась. И человека качало в разные стороны, разрывая цепь шеренги. Чекисты начинали зверски кричать, стрелять поверху — рев, мат, стрельба.

Шли дальше, а потом начался сплошной мох в полметра высоты. Совсем тяжело стало идти. Я промок насквозь, шел, дрожал, думал об одном, как бы не застыть. Но, наверное, не судьба была… Скомандовали привал. Все мокрые, мох тоже сырой, но присели. И тут вдруг один из заключенных увидел, что я погибаю, и кинул мне через зеков свою шубную телогрейку. Конвой, не поняв в чем дело, открыл стрельбу. Все зашумели, закричали, а было нас где-то около трехсот человек. Я часто вспоминал этого зека, у него срок был двадцать пять лет за пребывание в немецком концлагере. И он скоро был проигран в карты, его должны были убить, но успели отправить в другой лагерь. И что с ним стало, не знаю. Спаси Господи его, и пусть телогрейка эта будет во свидетельство его добрых дел!


Погнали нас дальше, а дорога пошла среди громадных камней, а меж ними журчала вода. Мы стали прыгать с камня на камень, падали в воду, поднимали друг друга, спасали. Затем начался точеный камень, там мы резали ноги, и многие уже не могли идти. Конвой скомандовал, чтобы кто посильней тянул немощных. Я был молодым, и на меня сразу с двух сторон повисли: «Спасай, браток, погибаем». А у меня у самого уже силы были на исходе, но тянуть надо было. Затем дорога стала получше, видно было, что ее уже сделали зеки. А вдоль дороги лежали кости и черепа, изредка стояли кресты. Мы спрашивали, а нам в ответ: «Придете в лагерь, там вам все расскажут».

Наконец, появились машины, оказывается, они подъехали за теми, кто уже передвигаться сам не мог, и их, как трупы, складывали в них. Только на третьи сутки добрались мы до лагеря — замерзшие, голодные и измученные. Зашли в лагерь, а там стояли типа фанз под ложной крышей. Были бараки получше, но в них жила администрация, виднелась и промывочно-обогатительная фабрика. Удивительно, что вокруг лагеря не было забора с колючей проволокой, даже столбики отсутствовали.

Но встретили нас там, как звери зверей. У вахты стояли десятки "лбов", и среди них чекисты в погонах, они вызывали зеков по карточкам. Зек проходил, а по сторонам стояли наготове дикообразные "лбы" с длинными резиновыми шлангами с крученой проволокой внутри. Так эти "лбы" зека вдоль спины опоясывали шлангом: один справа, другой слева, а третий сзади. И так обработали всех зеков... Потом в бараке спросили мы старых зеков: «Как вы тут?» Ответили: «Пришло нас две тысячи, осталось всего четыреста человек. Остальных отнесли под мох. Вы пополнили наши ряды».

Наш этап сразу в панику — это верная гибель. Несколько отчаяных зеков решили бежать и ночью ушли. А утром, когда нас подняли, весь лагерь был полон чекистов. Шумели, бесились, матом всех крыли. Вывели нас за зону, а там куча трупов — это были те, кто ночью ушел. Обвели нас вокруг этого кургана мертвых и предупредили, что с нами будет то же. И в лагерь вернули нас тем же способом, что и принимали — шлангами, кому по спине, кому по голове, и фамилии при этом уже не спрашивали. Так началась колымская лагерная жизнь.


Я искал по баракам среди зеков верующих, везде отвечали, что были, но теперь нет. Они в праздники отказались работать, так их выставили на мороз и поливали ледяной водой до тех пор, пока они не замерзли. Тогда я подумал, что здесь придется погибать и мне, неважно от чего: от силикоза, от цинги или от ударов шлангом. Нас расформировали по бригадам, меня направили на работу в шахты. Работа была тяжелая, пыль угольная оседала в легких. Сказали всем, что, если мы будет перевыполнять норму, то пайка хлеба будет на сто грамм больше, да и каши дадут больше. А если вся бригада будет выделяться, то публично вручат ей красный расписной кисет с табаком. Так чекисты высасывали из зеков все силы.

Через десять дней в шахте случился сильный обвал породы, надо мной обвалилась кровля, а меня струей воздуха вытолкнуло в сторону. Очнулся я через какое-то время, карбидная лампа потухла, кругом темень, а вход в забой завален. Прибежали горноспасатели, дали мне карбидную лампу, и стали откапывать остальных. Слава Богу, все остались живы. А я после этого сильно заболел, положили меня в больницу.

Мои коллеги по башкирскому лагерю, белорусы, в то время строили новую больницу, они были хорошими специалистами. Так эти белорусы, узнав, что я в больнице, пошли хлопотать о переводе к ним, сначала перед врачами, а потом и перед начальством. Меня таким мастером представили, а я и кола не мог обтесать. Были нормальные люди и в этом кошмаре. После выздоровления меня направили работать к моим благодетелям, строить больницу. Они понимали, что взяли не специалиста, который еще и в праздники работать не будет, знали, чем рискуют, однако, сделали доброе дело.

Прораб был вольнонаемным, он недавно окончил институт, и его послали сюда работать. Мужики уговорили его, сказали, что иначе я погибну. Прошло лето, закончилась осень, наступила зима. Мороз был жгучий, у нас здесь таких не бывает, более шестидесяти градусов. Нас продолжали гонять на работу. Но какая могла быть работа? Только успевали следить друг за другом — не побелел ли у кого нос или лицо. Если побелел, то оттирать нельзя, а надо опустить голову вниз лицом, чтобы оно покраснело. Жутковато было, мороз аж в легких слышно было. Но куда деваться, тут хоть чистый воздух в отличие от шахты, хоть этому мы радовались.


С работы шли холодные, измученные и голодные, мечтали лишь об одном — как бы поесть досыта. А если не доел — терпи. "Блатные" же лежали на постелях, и "шестерки" им носили, что повкуснее. Так уплывали консервы, рыба, а "мужику" оставался лишь овсяный суп. Да еще, какому "мужику"? Повара уже знали, кому что положить: одному зачерпнут из котла пониже, а другому сверху, где одна водичка. Так что он даже ложки не брал, пил прямо через край. Если бы повар клал все по правилам, то его самого могли в котле сварить. И такие номера были… А уж хлеборез-то как "точно" хлеб взвешивал! Вместо шестисот грамм отрезал четыреста и на весы бросал так, что четыреста грамм перетягивали шестьсот и даже лишнее показывали.

В результате "мужики" таяли на глазах, как в лагере говорили, "дубаря сиганули". Неподалеку был глубокий мох, так мертвых оттаскивали туда, и там во льду мужик лежал, как бальзамированный. Чекисты видели, что такими силами план не выполнить, добавили в порцию овса. Мы сначала радовались, а потом желудок уже не принимал его, рвало. И еще мы должны были ежедневно выпивать сто грамм отвара сосновой хвои от цинги, и кто не пил, тому овса не давали. В результате ели, пили через силу, и держала нас только пайка хлеба.

Работа в шахте была тяжелая, иногда попадался в породе купорос, а он так разъедал кожу, что кровь шла из носа и изо рта. У зеков при работе в шахте шла цементация легких, и когда человек умирал, его легкие нельзя было разрубить. Силикоз легких, цинга, дизентерия и другие болезни одолевали зеков. В лагере очень часто помрачались умом и накладывали на себя руки. На таких людей мы смотрели целый год, пока не приходил пароход. Были случаи, когда из лагеря бежали пять-шесть человек, а возвращались лишь один или двое. Остальных они брали в побег для того, чтобы в дороге съесть.

И эти "мясники" потом страшно убивали десятки людей. Ведь срок один, более двадцати пяти лет не давали, а смертная казнь была в то время отменена. Как-то убили нарядчика на глазах у всех, причем, не просто убили, а казнили. Вначале вырезали низ, затем выкололи глаза, отрезали язык, отрубили руки — пока не скончался. Тяжело обитать среди "блатных", особенно, когда рядом не было никого из верующих. Это Божье чудо, что я вышел живым из этого кошмара.


Как-то "сексоты" узнали, что я не работаю в праздники, и сразу донесли. Вызвали меня к начальнику, а в то время прислали к нам нового руководителя. Ему надзиратель доложил, что, мол, такой сякой, в праздники не работает, а начальник вдруг попросил надзирателя выйти, сказал, что разберется сам. Стал он меня допрашивать, я и рассказал ему, что являюсь истинно-православ-ным христианином, и что в праздники не работаю, так как это грех. Он мне сказал: «Я посмотрю твое дело, узнаю, за веру ты осужден или нет». Затем поинтересовался, откуда я родом, и воскликнул: «О-о, земляк! Что же ты молчал. Давно сидишь?» Я рассказал, что сижу уже второй раз, что отец мой тоже сидел дважды, что посадили нас за веру.

Он внимательно меня выслушал. Посочувствовал и сказал: «Пока я буду работать начальником, тебя в праздники никто не тронет». Вызвал надзирателя и приказал ему: «Этого человека, истинно-православного христианина, в праздничный день на работу не гнать. Он в непраздничный день сделает больше "шакалов"». Веришь, я слушал, а сам не верил своим ушам. Ведь в этом лагере такой страшный изолятор без крыши был, его называли коробочка, и из него выйти здоровым было невозможно. Так что Господь, послав этого человека, действительно, спас меня…

Прошло полгода. Вызвал начальник меня снова и сказал: «Я хочу тебя расконвоировать. Правда, этому подлежат бытовики, но они, если их освободить, будут вести себя безобразно: насиловать жен чекистов, красть у вольных, устраивать дебош. Так что мы их расконвоировать не можем, а тебе я доверяю. Надеюсь, что ты будешь вести себя соответствующе». Конечно, начальство видело мой образ жизни, меня на проходной никогда не проверяли, доверяли. Меня защищали даже некоторые уголовники, выказывая тем самым уважение ко мне.

В пятьдесят третьем году умер вождь всех времен и народов Сталин. По радио сообщалось, что заводы, фабрики, даже машины гудели, а миллионы людей лили слезы. В лагере объявили траур, но у зеков я слез не видел, наблюдалось какое-то недоумение, ступор, дескать, как жить дальше будем без отца? После смерти Сталина в лагере, во-первых, стало спокойнее. В столовых появились рис, манка, приправа сушеная, картошка, овощи в сухом виде. Дела у многих зеков с бытовыми статьями были пересмотрены, и они были амнистированы. А в пятьдесят пятом году почти всех с пятьдесят восьмой статьей, и меня в том числе, освободили.


Просили нас поработать еще и заработать денег, но я, конечно же, ни за что не согласился. Когда мы, освобожденные зеки, ехали домой, то еще не осознавали, что все позади. Ехали и думали, неужели мы едем домой. И когда добрались до перевалочного хребта, где стоит памятник замерзшему разведчику, мы остановились, постояли, посмотрели, потом сели в машину, сказав: «Век не знать бы тебя, Колыма!»
* * *
Вернулся я после лагеря домой. На следующий день пришел секретарь и спросил: «Что, Саша, скажешь? Изменишь ты теперь свой образ жизни?» Я ответил: «Из песни слов выкидывать не могу. Каким я был, таким и остался. По-другому песни петь не могу». Он мне: «Понятно, твердолобый». Мы, единоверцы, трудились только по договору, чтобы в колхоз не записываться. Последний считали еще хлеще крепостного права. Тогда хозяин хоть кормил и ценил работника, а в колхозе ничего не платили. В своих договорах мы сразу указывали, что в праздники не работаем. Зато в обычный день трудились от зари до зари, по семнадцать часов вместо семи-восьми.

А пятого мая шестьдесят первого года вышел указ о "тунеядстве", и нас, верующих, подогнали под этот указ. Якобы мы, "паразиты", живем за счет чужого труда. А ведь большинство из нас, словно каторжники, вручную мешали бетон, таскали его на носилках и поднимали наверх до четырех метров, строили плотины для прудов, фермы, воздвигали шлакобетонные дома. Помню, сказали мне: «Оформляйся в штат». Я отказался: «Не могу. Вера не позволяет». Сразу причислили меня к "тунеядцам", как будто я не занимался общественно-полезным трудом, а "паразитом" был. Так нам объяснили, и мы поняли, что опять наша вера виновата, собственно, они этого и не скрывали.

Когда меня арестовали, то сразу же задали вопрос: «Работать будешь?» Я им в ответ показал свои руки в мозолях. А они мне: «Ты нам свои мозоли не тычь. Мы вас за веру сажаем». Я ответил: «Ну, если за веру, тогда сажайте». Взяли меня и отправили в район. Сразу к районной милиции подъехали наши "братья" и "сестры" во Христе, человек шесть, и заявили начальству: «Если вы нас преследуете за веру, то забирайте всех». Вышли на улицу, а здание милиции было в центре города, у рынка, и запели псалом "Странник". Сейчас этим уже никого не удивишь, а тогда это было просто диво. Настолько редкое событие, что движение остановилось, машины застряли в пробке, и все подъезжали. Народу любопытного прибавлялось, кто-то спрашивал: «Как такое может быть? Поют всего шесть человек, а слышно за городом?»


Начальство — в шоке. Один из них с трясущимися руками обратился к народу, стал кричать: «Вы чего собрались? Это не наши поют». А люди не расходятся. И отец мой обратился к народу, рассказал, что арестовали его сына, то есть меня, за веру, а шьют "тунеядство". Милиция готова была его разорвать, а народ был в изумлении, между собой обсуждали. А начальник из области позволил старику сказать все, что тот хотел. А говорил он долго, поведал всем о Втором Пришествии Христа в образе Федора Рыбалкина, которое было после революции с двадцать второго по двадцать шестой год. Потом всех "федоровцев" арестовали.

Затем в селе Козловка8 собрали сход и пригласили народ из ближних сел и поселков. На повестке дня стоял главный вопрос о выселении "федоровцев". Народу было море, и кто что кричал: "Осудить"; "Сослать"; "Расстрелять". Плевались, смеялись, издевались над "федоровцами". Зрелище было дикое. Детей малых пытались отнять, били кулаками. Одна женщина, Северьянова Екатерина, закричала не своим голосом: «Что вы делаете? Хотите убить детей на руках матерей?» У моей жены дети малые были, и старшая, ей три годика было, закричала: «Мама, посмотри, у начальников рога». После этого потрясения сердце у нее на всю жизнь осталось больным. А на сходке постановили: «Выслать».

Сперва я попал в Саратовскую тюрьму. Неделю держали под открытым небом в огражденной зоне, ни скамеек, ни коек, как скот держали. Потом отправили в Свердловскую тюрьму. В камере заключенных было набито, как селедок. Много было верующих разных убеждений, но и пьяницы, "тунеядцы". Затем отправили в ссылку в Тегульдетский район Томской области. Нас, "федоровцев", было там шесть человек, приказали: «Отрабатывайте!» Я отказался, и опять сажали меня в БУР. От истощения, сырости и холода я порой падал, тогда меня, еле живого, доставляли в санчасть (вес мой иногда доходил до сорока килограмм).

И каждые четыре месяца меня судили как "тунеядца". За семь лет пребывания в лагере и в Сибири получилось двадцать раз. И после каждого осуждения спрашивали: «Откажешься от веры?» Я твердил: «Нет!». — «Ну и сиди». Даже больного и еле живого тащили в суд на носилках. Крест срывали, приговаривая: «Это еще не баня. Баня — впереди. Откажешься от веры, сразу домой отпустим». Нас, "федоровцев", в ссылке было шесть человек. Населению объявили, что мы "паразиты", пьянствуем и попрошайничаем. Приказали ничего не давать нам, ни картошки, ни куска хлеба, а кто нарушать будет, то накажут. Люди вначале поверили, а потом узнали нас поближе и поняли, что мы верующие, и стали ночами приносить нам еду.


Когда в очередной раз посадили нас в БУР на бетонный пол со штрафным пайком, пришел туда начальник лагеря, до сих пор помню его фамилию Лихор. Заорал он: «Пойдешь на работу?» Я ответил: «Я не преступник, отрабатывать не буду. Меня посадили за веру в Бога». А он, стыдно сказать, расстегнул свои брюки и закричал: «Вот, молись на моего бога». Я столько сидел в Башкирии, в Сибири, на Колыме, но такого не видел и не слышал. Вот это воспитатель! После такого воспитания молодые люди станут просто моральными уродами.

Однажды взяли наши фотокарточки, отрезали головы на них, приклеили на карикатуру. И получилась картина — на горбу старухи стоит тарелка с нашими головами, а внизу подпись: «Одна семерых кормит». И картина эта была вывешена в центре района под стеклом. Ночью они же ее сами разбили, хотели приписать нам хулиганство, за которое дали бы четыре-пять лет изолятора. Но, слава Богу, не нашлось ложного свидетеля. В очередной раз за невыход на работу устроили суд, пригласили на него заключенных из СВП9 и спросили их: «Что делать с "богомолами"?» Те предложили закрыть нас в холодный изолятор и не давать совсем ни хлеба, ни воды.

Удивительно, но судья ответил им, что этого права — не выдавать хлеба — им никто не давал. Тогда они стали кричать нам, что мы едим их хлеб. А мы отвечали: «Вы — воры и убийцы, а хлеб получаете. Мы же не преступники и не просили нас сюда привозить. Честно трудясь на воле, мы ели свой хлеб, а нас нахально забрали и привезли сюда. Так кормите тогда. И если Бог не даст урожая, то откуда он у вас появится». В результате — крик, шум. И мы несли эту кару в самой "свободной и демократической" стране. Наконец, уже при Брежневе, меня отпустили. Шел шестьдесят восьмой год.


1 Александр Евгеньевич Перепеченных, родился в 1923 в селе Козловка Бутурлиновского района Воронежской области.

2 Евгений Карпович Перепеченых, родился в 1894 году в селе Козловка Бутурлиновского уезда Воронежской губ. Грамотный. Проживал в поселке Козловка. Крестьянин-единоличник.


3 Алексей Фомич Лепехин.

4 То есть единоличники.

5 Зек — заключенный.

6 Севвостоклаг.

7 Название Голимый появилось, когда на строительстве поселка замерз экспедитор.

8 Бутурлиновский район Воронежской области.

9 Секция внутреннего порядка.