prosdo.ru   1 2 3 ... 22 23

МАРТ. 52-59 кг


– Уже вернулась? Так быстро?

Мокрый после душа Фрэнклин драпировал бедра полотенцем перед зеркальной стеной. Я втянула ноздрями влажный пар. Точно склонилась над кастрюлькой овсянки! Патока, жирное молоко, темные крапинки изюма в каждой ложке... Не буду думать о еде! Ни слова, ни мысли о еде. Одежда выстудилась на улице, от нее веяло свежим мартовским утром. Лед... Кубики льда в высоком стакане с шипящей пепси... Золотистая хрустящая корочка горячего пирожка с тягучей вишневой начинкой... Я поспешно сдернула перчатки и шапку. От греха подальше!

Фрэнклин, вооружившись феном, сосредоточенно очищал от пара зеркало над раковиной. Получался ровный круг – такой правильный, просто загляденье. И в нем, как в нимбе, предстало его лицо. Породистое, волевое, красивое настоящей мужской красотой. Я шагнула к нему, ласково обвила руками атлетический торс. Мой герой дернулся.

– Эй, осторожней! Ты вся потная и руки ледяные.

– И вовсе нет.

Какое там вся потная, я даже не запыхалась. Боже, мне бы только уткнуться лицом в эту надежную спину! Я сорвала с себя семь слоев утепленного трикотажа – все эти бесконечные толстовки и футболки, носки, фирменные легинсы с эластаном, хлопчатобумажный спортивный лифчик – и наконец прильнула к спине мужа, послушно следуя каждому изгибу его тела.

– Ну же, Барбара! – Фрэнклин методично втирал в волосы мусс для укладки.

– Дети уже в школе. – Я пощекотала губами его шею.

– Дела, родная, дела! Завтрак с консультантами. Предвыборная стратегия, все такое...

Фрэнклин занялся волосами, бережно расчесывая каждую прядь. Пересаженные с затылка волосяные мешочки за год превратились в холеную белокурую шевелюру. Я восточной гурией заскользила вниз по его спине, пересчитывая губами позвонки, распеленывая бедра из полотенца.

– Бавбава!

Он уже чистил зубы. Прополоскал рот, сплюнул. Эликсир для десен, самая лучшая шелковая нить для зубов, отбеливающая паста, освежитель дыхания. Да, мой муж с почтением относится к своей ротовой полости. А вот я нет, запросто могу пройтись языком по его пояснице, пахнущей туалетным мылом. Пока я обхаживала тыл, руки мои жили собственной жизнью на фасаде – поглаживали, ласково теребили. Толку! Ладно, Фрэнклин не виноват. Он и в лучшие годы не был ранней пташкой.


Отвернувшись наконец от зеркала, Фрэнклин подхватил меня под локти, поставил на ноги и потрепал по щеке:

– И не думай.

Соблазнил и бросил, вот как это называется. Ну ладно, просто бросил – соблазняла я.

Утренний туалет Фрэнклина вступал в заключительную фазу – бритья и дезодорации. Я пристроилась на краю необъятной ванны и повернула крылья позолоченного лебедя, служившего краном в этом храме Идеального Тела. Распахнутый птичий клюв принялся изрыгать воду. Одна щека Фрэнклина уже скрылась под мыльной пеной. Ну, Барбара, включай секундомер – теперь в твоем распоряжении полных две минуты его безраздельного внимания.

– Бросаю я эти променады по утрам, – обронила я равнодушным тоном.

– Что так?

– Ничего. Скучно.

– А может, просто идешь на попятный?

Он сорвал оранжевую пластиковую крышечку с дешевой одноразовой бритвы. Шикарный бритвенный станок от Тиффани – серебро, самая высокая проба – скучает без дела на верхней полке в шкафу, бережно упакованный в полиэтилен, – не дай бог, потемнеет от сырости! Фрэнклин четко различает вещи «на особый случай» и рядовые, которыми пользуется в обыденной жизни.

Впрочем, это у него наследственное. Где тот чудесный кашемировый джемпер с бисером, что я преподнесла его мамаше в честь первой годовщины нашей свадьбы? Полеживает себе в пакете, и тоже на верхней полке, – только уже в ее шкафу. За семнадцать лет моей семейной жизни свекровь надела его ровно семнадцать раз.

Происходит это знаменательное событие в день ее рождения, когда она подает нам первосортную телятину. «О, дорогая, специально заказывала у знакомого мясника, да не забудь полить кисло-сладким яблочным соусом! Видишь, как замечательно пропекся картофель? А вот фирменные рулеты по-фермерски, тут вся суть в укропном маринаде, сама его готовлю, чудо, а не маринад, – секретное оружие бабули Аверс. И отведайте двухслойный творожный пирог с шоколадом... Черт бы вас побрал, я весь день провертелась у плиты, а вы ковыряетесь в тарелках, словно пара пташек, и так каждый год, ну что за праздник!»


– Да какой там попятный! – отмахнулась я от замечания целеустремленного супруга. – Просто без Сары-Джейн совсем не то.

Фрэнклин промычал что-то сочувственное, сведя брови скорбным домиком. Битва с последним упрямым волоском на шее целиком поглощала его.

– Помнишь, Сара-Джейн засекла домушников? – снова заговорила я. – Ну, те седенькие голубки, присматривавшие очередное дельце под прикрытием утренней прогулки? Так вот, они встретились мне сегодня.

Я бессознательно перебирала пальцами под струей обжигающе горячей воды. Почти кипяток, недолго и обвариться, но эта внешняя боль заглушала ту, что занозой торчала у меня в сердце. – И знаешь, когда рядом нет Сары-Джейн, это самые обыкновенные старики. Просто выбрались подышать свежим воздухом.

Фрэнклин снова выразил сострадание – на сей раз одной левой бровью.

Я напустила полную ванную пара, будто его было мало. От влаги мои волосы закурчавились с утроенной силой, – казалось, я слышу, как они поскрипывают, сворачиваясь в спирали. Недобритое лицо мужа потонуло в запотевшем зеркале. Фрэнклин сердито включил вытяжку и обогреватель. Судя по мрачному взгляду, призраки грядущих счетов за электричество уже начали разнузданную пляску в его воображении.

Я распласталась на пушистом белом ковре и придирчиво вгляделась в свое отражение в зеркальном потолке – благо пар быстро рассеивался. Лишние четыре с половиной килограмма равномерно и незаметно распределились по всему телу. Это не мешало мне каждое утро впадать в истерику, стоя на весах и бессильно наблюдая за стрелкой. Эта тварь упорно склонялась все дальше вправо – деление за делением.

Никогда прежде не позволяла я себе набирать больше одного килограмма, разве что во время беременности. И едва появлялся незваный сорок девятый килограмм, тут же лишала себя бокала вина за ужином, а то и самого ужина, ограничиваясь только бокалом. И так до тех пор, пока вес не возвращался в норму. Надо что-то придумать, и срочно, пока Фрэнклин не заметил. Он питает прямо-таки неодолимое презрение к толстухам вроде родной мамаши и сестричек. А моя дружба с Сарой-Джейн так и осталась для него непостижимой тайной.


Я закинула руки за голову и сладострастно выгнулась. Воплощение соблазна. Кадр из дорогой, мастеровитой порнухи: роскошное тело в роскошной обстановке. Я покосилась на Фрэнклина – тот методично скреб лезвием правую щеку. О да, а над телом грозно высится детина в черной маске и кожаных гетрах на волосатых ногах, и режиссер орет: «Камера, мотор!» Я со вздохом скрестила руки на своей невостребованной груди, согнула ноги в коленях и приступила к обязательной программе – пятьдесят подъемов тела из положения лежа.

– Знаешь, что теперь самое плохое? Без Сары-Джейн.... я трачу в два раза... больше времени... уф!., а прохожу... в два раза меньше...

– Не брякайся сразу на спину! Медленнее. Нагружай пресс! – потребовал Фрэнклин, выключая воду. Мол, незачем лить ее попусту, пока жена не покончила с гимнастикой.

Я послушно снизила темп.

– Сегодня срезала путь. Пересекала улицы по диагонали... прямо через газоны.

– Какой смысл? – удивился муж, скобля уже левую щеку. – Ты же бегаешь ради здоровья. Не отдых и не развлечение.

– Но рядом больше нет Сары-Джейн... чтобы напомнить об этом.

Плеснув на ладонь лосьона, Фрэнклин бережно и любовно похлопывал по свежевыбритым щекам.

– Ну так позови кого-нибудь за компанию.

– Зову. Тебя.

– Барби, ты же знаешь, у меня нет времени.

Ну да, нет, не было и не будет. Фрэнклин обследовал ушную раковину кончиком мизинца, устраняя последние хлопья мыльной пены.

– Дело Фицпатрика уже в суде. А тут еще выборы. Хорошо, если вместо ланча успеваю на часок в тренажерный зал покачать пресс. Кстати, на Шеридан-роуд каждое утро встречаю наших соседок. Чем они тебя не устраивают? Вот хотя бы Лидия Коллинз – как раз выгуливает по утрам собаку.

– Собаку... Да иная лошадь будет поменьше этого добермана... – Я выбилась из сил, полсотни раз подряд оторвав от пола без малого пять лишних кило. Живот ныл от тупой боли. – И потом, я не желаю появляться на людях в компании маньячки. Она скупила и напялила на себя всю черную кожу в городе. Знаешь, Сара-Джейн высказывала весьма интригующие догадки, отчего это Лидия так привязана к своему доберману.


– У твоей Сары-Джейн вообще не переводились интригующие догадки.

Даже после смерти моей подруги он питал к ней прежнюю неприязнь. Зато хоть не лицемерил. Фрэнклин втянул несуществующий живот, поиграл мышцами и принялся поворачиваться перед зеркалом, осматривая свой безукоризненный торс со всех сторон. Он был прекрасен, как эллинский атлет.

– Ладно, а как насчет Риты Франц?

– Эта несется на всех парах. Тоже мне ходьба – выдает по километру каждые три минуты. Наверняка ее грызут комплексы. Но я-то не готовлюсь к Олимпиаде!

Супруг вперил в меня просто убийственный взгляд – кулаки уперты в стройные бедра, фамильное сокровище болтается промеж ног. Нет, не дотянуться.

– А Бетси Голлуб?

– Че-е-е-е-е-репаха!

Я по-прежнему сидела на ковре, широко раскинув ноги. Фрэнклин опустился на колени между них.

– Барбара, я понимаю, как тяжело тебе без Сары-Джейн. – У меня в горле, откуда ни возьмись, набух какой-то комок. – Но разве можно ставить крест на собственной жизни? Да твоя Сара-Джейн меньше всего желала бы такой жертвы. Не бросай ходьбу.

Он опустил ладонь мне на бедро, погладил, но возбудиться я не успела – пальцы Фрэнклина защипнули два сантиметра моего жирка.

– Это ведь твое единственное упражнение!

Я обхватила его шею, рывком опрокинула на себя:

– Ну почему же единственное!

Покусывая мочку уха, наелась его лосьона после бритья, но такая мелочь уже не могла меня остановить.

– Барби...

– М-м-м-м?..

– Я не...

– Это недолго.

Так и вышло.

После я отмокала в ванне и пыталась спланировать день. Но безуспешно. Требовалась сигарета! Выпростав ногу из мыльной пены, я пихнула носком левое крыло клювастого ублюдка и сунула стопу под струю кипятка. Открытие дня – боль отвлекает. Запрокинула голову и уперлась в собственное отражение в зеркальном потолке. Отдельные части тела островками выпирали над водой.


Как-то давным-давно, за ужином – идеально сбалансированные блюда, ни капли лишнего жира, – едва сделав мне предложение, Фрэнклин извлек из бумажника истертую журнальную страничку.

– Когда растешь старшим из десяти детей в тесной квартирке с крохотной ванной, позволительно иметь золотую мечту.

Пока он с трепетом разворачивал ветхий листок, я гадала, что же мне грозит. Роскошный дом? Шикарная тачка? Экзотический пляж в медовый месяц? Нет, во весь журнальный разворот передо мной предстала ванная комната Луи Армстронга! Растянутая в широчайшей улыбке физиономия великого трубача множилась в сотнях зеркальных полосок, покрывавших буквально все. В ванной размером с порядочную залу не нашлось бы и сантиметра, свободного от зеркал. Итак, приняв руку и сердце Фрэнклина, я неизбежно получала в нагрузку султанский сортир.

Ладно, не беда. Кто только за мной не ухаживал. Парни, помешанные на дорогих гоночных авто, на слюнявых охотничьих псинах, на всяком экзотическом барахле или каких-то замшелых операх. На своих деспотичных мамашах. На пляжном баскетболе, винных погребах и охоте на лис. На экстремальных киношках и бейсболе. На клубном бридже. На бодибилдинге, на яхтах, стендовой стрельбе, групповых медитациях и фугах Баха.

Бывали у меня поклонники и посимпатичнее Фрэнклина, и позабавнее. И побогаче. И поучастливей. Но у него в избытке имелось нечто такое, с чем я сталкивалась прежде крайне редко, – власть. От Фрэнклина буквально веяло властью, с мощью приливной океанской волны сметающей все и вся на его пути. Он был из породы энергичных и пробивных, из сильных мира сего. А я находила власть чертовски сексуальной. И если Фрэнклин Аверс поставляется только в комплекте с зеркальной ванной – что ж, плевать. Я ободряюще похлопала жениха по колену, ответила «да» и заказала фургон зеркал.

С мягким шелестом отъехала в сторону дверь. Фрэнклин вернулся уже почти одетый, благоухающий парфюмом от Джанфранко Ферре. Предстояла традиционная утренняя оперативка.


– Чем был плох одеколон «Олд спайс»? – вздохнула я.

– Слишком уж старомодный.

– Но не для меня.

Фрэнклин пожал плечами:

– Но ведь не ты же мой имиджмейкер.

Он сунул мне блокнот с карандашом и разложил на краю раковины свои заметки. Многие годы именно с этого начинался каждый мой день. Как и с сигареты. Черт! Я зло ткнула карандаш в бумагу, подавляя мольбу о никотине.

– Мой новый костюм подгоняют по фигуре, сегодня должно быть готово. – Фрэнклин опять стоял перед зеркалом, примеряя шелковый галстук. – На кровати две рубашки. Отдай в прачечную, пусть перестирают как следует. На полосатой остались пятна, а на голубой прямо на груди какая-то складка.

Он тараторил как пулемет, двигаясь по списку и деловито помечая отработанные вопросы четкими галочками.

– Так, заказы на июнь, июль и август. Самолет на Спрингфилд в оба конца, номера люкс. Вот список дат и отелей.

– В июле и августе дети будут в лагере, – как бы между прочим заметила я. – Почему бы и мне не поехать с тобой в Спрингфилд?

– Ты хоть представляешь, что такое собирать деньги на избирательную кампанию? Безумие. Я целыми днями буду метаться по митингам и переговорам. Тебе там просто нечего делать. Да ты рехнешься от скуки! И меня с ума сведешь.

Я погрызла карандаш (курить!) и жадно сглотнула.

– Так ты едешь один?

– Нет, разумеется! – Фрэнклин раздраженно дернул узел и сорвал галстук. – Со мной будет вся команда – консультанты, специалисты по имиджу. Займутся съемками для телерекламы.

Я уже вовсю сосала карандаш. Никакого кайфа!

– Что, если в отелях потребуют задаток? Отнести на твой счет или, может быть, лучше...

– Все там. – Ни на миг не отрываясь от галстука, он дернул подбородком в направлении раковины. На краю белели три банковских чека. – Вот, возьми. Откроешь счет на имя «Аверс для сенатора». В банке «Горный». На чеках пускай отпечатают адрес и телефон моей штаб-квартиры. Проследи.


– К чему такие сложности? – удивилась я. – Федеральный банк удобней и ближе.

– Они там что-то намудрили с новой компьютерной системой. Полная хрень! Ни одного счета не могут открыть без ошибки. Еще перепутают мои личные счета с деньгами на избирательную кампанию, а потом какой-нибудь засранец обвинит меня в финансовых махинациях. Хороший скандал поможет мне стать сенатором, ничего не скажешь!

Я цепким взглядом охватила записи. Ну, вроде ничего важного не упустила. Страничку густо покрывали петельки и закорючки – аукалась моя трудовая молодость, годы работы в газете «Глоб». Мой отец вбил мне тогда в голову, что «только халявщики полагаются на диктофоны, у которых в самый критический момент садятся батарейки, или на ленивых дур из стенографического бюро». А отец не имел обыкновения брать на работу халявщиков – даже если речь шла о родной дочери. Так что все студенческие каникулы я разрывалась между практикой в газете и курсами скорописи.

Фрэнклин завязал наконец галстук и любовно расправил воротничок антрацитовой рубашки. Словно и не проходил семнадцать лет в светлых сорочках и темных строгих галстуках – все перевернулось с ног на голову по мановению руки какого-то шустрого имиджмейкера.

– Вроде все.

Я протянула ему блокнот вместе с обкусанным карандашом, и орудия моего труда присоединились к трем чекам на раковине. А что касается мужа... Что ж, он хоть и был пока рядом, но мысли его уже явно витали где-то совсем далеко.

– Фрэнклин! Не забудь! Рикки сегодня выступает на школьном вечере.

Он содрогнулся:

– Сегодня?

– В восемь часов.

– Проклятье! Ладно, подъеду прямо в школу. Деловой ужин с Сэмом Розенталем и всей командой. Давно пора рассмотреть эскизы плакатов и листовок.

– Билеты на туалетном столике. Возьми свой прямо сейчас.

Чтобы мы с Фрэнклином вместе прибыли на какое-нибудь торжество, такого не припомню. Впрочем, сама виновата – незачем было выходить замуж за будущего сенатора, да к тому же трудоголика. Как говаривала Сара-Джейн, все мы выходим замуж за своих отцов. И как только мне не пришло в голову, что моего отца никогда не было дома?


Фрэнклин отбыл на службу, оставив меня один на один с мучительным желанием закурить. Меня мутило, буквально сводило внутренности. Пальцы судорожно вцепились в край ванны. Нет, я не сделала ни одной затяжки – ни единой с той ночи, когда умерла Сара-Джейн. И ни одной секунды с тех пор не прошло без тоски по куреву. Не сказать чтобы я так уж наслаждалась жизнью.

До кухни я добралась позже обычного. Идеальный порядок и тишина. Наша помощница София успела накормить детей, спровадить их в школу и отправиться по магазинам. Ну что, уже размечталась о зефире в шоколаде? Нет, теперь с такими завтраками покончено. Похоже, зефир и шоколад полнят куда больше, чем шесть сигарет и полбанки черного кофе на чашку кипятка. Если я задалась целью загнать свои телеса в разумные рамки, придется приналечь на овощные салаты и отруби.

Легким взмахом я прошлась крохотным кусочком маргарина по тефлоновой сковороде, крупно покрошила в нее зеленый сладкий перец и луковку и включила кофеварку. Кухня заблагоухала свежим кофе и поджаривающимся луком. Я глотала слюну, как голодная дворняжка. Пришлось сунуть в рот корочку хлеба, чтобы не захлебнуться. Едва зазолотился лук, я разбила пару яиц, построгала острого чеддера, и тут зазвонил телефон.

– Миссис Аверс? – Робкий и какой-то тусклый голос. – Это Джордж Пэйн.

Слова в трубке вязли, как мухи в клею. Сковорода угрожающе задымилась. Я дотянула телефонный провод до самой плиты и погасила конфорку.

– Слушаю вас.

– Очень неловко беспокоить вас дома...

Так, теперь передвинуть сковороду на соседнюю холодную конфорку, отщипнуть от булки еще чуть-чуть и приподнять лопаточкой глазунью, а то пригорит.

–... Но никак не удается застать мистера Аверса в его конторе.

Джордж Пэйн. Что-то такое припоминается... А, ну да! «Старый Пэйн, очкастый дятел» – так прозвал его Фрэнклин. Его жена медленно умирает от отравления: двадцать лет вдыхала какую-то дрянь на заводском конвейере. А владельцы фирмы, похоже, были в курсе, что травят работников, но как-то позабыли уведомить их об этом при найме. Фрэнклин защищал интересы несчастной в суде.


– Да-да, мист... – я едва не подавилась хлебной коркой, – мистер Пэйн. Фрэнклин мне так часто о вас рассказывал. Боюсь, у него сейчас дел невпроворот. Вы же знаете, он баллотируется в сенаторы штата.

Выяснилось, что для мистера Пэйна это полная неожиданность. Впрочем, он согласился продиктовать записку для будущего сенатора Аверса.

Я села за кухонный стол, отодвинула в сторону кучу нераспечатанных конвертов с пометкой «Спросите Барбару» и приготовилась записывать. Мистер Пэйн цедил слова по капле, точно дерево – застывающую смолу. Слишком медленно для скорописи. Черт, слишком медленно даже для каллиграфии. Я успела щедро украсить каждое слово кудрявыми завитушками.

– Простите, что не сумел вовремя расплатиться с долгом... Жене опять стало хуже... Надеюсь скоро вернуть хотя бы небольшую часть суммы...

В каждом его слове звучала подлинная боль. Вспомнив, что стряслось с его женой, я не усомнилась – это не наигрыш. Попутно до меня дошло еще кое-что. Этот Пэйн живет один, ему не с кем словом перекинуться, и при малейшей возможности он рад поболтать по телефону. Фрэнклин все негодовал по этому поводу.

Я осторожно выражала сочувствие, стараясь как-нибудь потактичнее свернуть беседу. На особенно хитроумном вензеле сломался карандаш, я вооружилась новым, но умудрилась сломать и его. Поддерживать разговор по телефону, да еще такой нудный, и не курить – это противоречит всем законам природы!

Когда я наконец дорвалась до сковороды, яичница заветрилась по краям и засохшей коростой топорщилась поверх раскисших овощей. Там и сям коченели полурасплавленные кубики сыра. Зрелище было такое, будто кто-то уже ел эту мерзость, но не смог доесть. Я швырнула остывший завтрак вверх тормашками на тарелку, налила кофе и включила ток-шоу Опры Уинфри.

Первым делом меня угостили рекламой полуфабрикатов для домашней выпечки. Сникнув над тарелкой, я отделяла вилкой крохотные кусочки яичницы, по одному отправляла их в рот и пережевывала каждый двадцать семь раз – точно сдвинутая апологетка здорового питания.


Мы с Сарой-Джейн, бывало, до колик хохотали, передразнивая торжественные движения челюстей этих бедолаг из ашрама. А их самодовольные коровьи лица! Шутка ли – научиться растягивать нешлифованный рис и соевый творожок без малого на тридцать жевательных движений!

Мы-то куда веселее коротали время, тайком поедая пиццу и заливая ее не одной бутылкой кислого красного пойла. «Приют двадцати семи жевков» стал одним из множества лечебных курортов для худеющих, где нас с Сарой-Джейн настоятельно попросили никогда больше не появляться.

Обжоры в телевизоре уже развели полуфабрикат в молоке, испекли кекс, остудили его и сожрали до крошки. «Спасибо мамуле, как она нас любит!» Затем настала очередь рекламы замороженных готовых обедов: «Спасибо нашей работающей мамуле, как она нас любит!» Я энергичнее застучала вилкой.

Этот звонок от мистера Пэйна... Странно... Мне-то казалось, иск его жены давно рассмотрен. Прежде Фрэнклин без конца стенал, до чего ж прилипчив этот «старый Пэйн, очкастый дятел», но вот уже пару месяцев вообще не упоминал его имени. Кстати, я могла бы и сама поинтересоваться, чем там все закончилось. Как бы то ни было, Фрэнклин молодец: одолжил денег несчастному старику. Порой я тревожилась, не очерствел ли мой муж, годами ковыряясь в исках о телесных повреждениях. Дома он имел обыкновение передразнивать особенно нелепых клиентов и делал это с каким-то неприятным сарказмом...

Как ни старалась я растянуть завтрак подольше, с едой покончила за две минуты. Пока складывала грязную посуду в мойку, на экран выпорхнула чудесно обновленная, постройневшая Опра. Обаятельная особа. Просто излучает энергию. И все равно по сравнению с Опрой и доброй половиной теток в ее студии я гляделась прямо-таки тростинкой.

На сей раз обсуждали проблему «Вы и ваша мать». По периметру студии на уступах жались друг к другу робеющие домохозяйки. Опра носилась вверх и вниз по рядам и выдаивала из них откровения. Нет, «ваша мать» – тема явно не для меня. Я выключила телевизор.


Уже покидая кухню, прихватила со стола шоколадную конфету. Всего одну, на дорожку. Только чтобы заткнуть эту бездонную, ненасытную дыру, что разверзалась где-то в животе всякий раз после еды и которую я прежде заполняла никотином.

В банке нашелся платный ксерокс. Я извлекла из сумочки три чека, выданных Фрэнклином для открытия нового счета. Все три из страховых компаний. На всех в верхнем правом углу характерная четкая галочка – обычная пометка мужа, что дело закрыто. Чеки были совместные, выписанные одновременно на него и какого-нибудь клиента. Марсия Хоффман. Лоуренс Спаньоли. Томас Кэдбери. Ну и фамилия. «Пикник» – это же мой любимый шоколад! О, шоколад в цветных обертках – в бакалейном магазине, на маленьком стенде возле кассы... Миндальный, с горьковатым привкусом...

Я прихлопнула чеки крышкой ксерокса, ткнула кнопку «пуск». Дома возьму папку, надпишу: «Средства на избирательную кампанию» – и подошью эти копии. Умение педантично вести отчетность явилось частью моего приданого. Организованность и эффективность возбуждали Фрэнклина, как ничто иное. Где уж мне, жалкой нахлебнице, оспаривать его сексуальные приоритеты!

Фрэнклин относился к привилегированным клиентам, его делами в банке ведал особый агент. Я совала ему чеки, и бедный малый по три раза втолковывал мне одно и то же:

– Вам, вашему супругу и любому другому лицу, кто будет снимать деньги с данного счета, надлежит заполнить контрольный бланк и представить образцы ваших подписей. Они будут храниться у нас. Всем вам следует заполнить карточки. Нам нужны ваши подписи. Всех, кто собирается снимать деньги со счета.

Шикарная, кристально чистая пепельница без толку прохлаждалась на конторке.

– Спасибо, – поблагодарила я.

Изредка наведываясь в банк, я непременно заглядывала на минутку к маме. Вот и теперь, покончив с делами, сбежала по пустым гулким лестницам на цокольный этаж. Мертвый воздух подвала леденил до костей.

Наконец я оказалась в помещении со множеством дверей вдоль стен, среди которых выделялась одна – чудовищная стальная махина, преграждавшая вход в хранилище. Полированный металл отливал лунным блеском, мощные перехваты приводного механизма и хитрые диски запорного устройства вздымались, как мускулы динозавра.


На фоне этого монстра восседала за своей конторкой старая миссис Уиттикер – как водится, в одном из своих бесчисленных свитеров-самовязок. Она привычно постукивала зубами от холода, а неизменные спицы в ее руках мелькали, чередуя лицевые петли с изнаночными, вывязывая прихотливые узоры. Левый рукав красного свитера был пришит нитками совершенно другого оттенка. Ни дать ни взять, «скромный дар от чистого сердца», которыми так щедро оделяла меня рукодельная бабуля. А моя мама – она умела вязать? Мне ни разу не пришло в голову поинтересоваться, а теперь уж поздно. Уже пять лет как умер папа – и навсегда унес с собой ответы на все бесчисленные вопросы о моей матери, которые я не успела ему задать.

Между тем миссис Уиттикер, отложив спицы, поколдовала над замками. Залязгал металл, громадная дверь с неожиданной легкостью отъехала в сторону, открывая проход в хранилище с рядами одинаковых стальных ящичков. Я вынула свой, и старая заклинательница банковского сейфа препроводила меня в одну из каморок для клиентов, окружавших зал по периметру.

– Позовете меня, душечка, если что-нибудь понадобится!

– Мне бы лазанью с тестом из ржаной муки, а к ней маринованных огурчиков, – с готовностью отозвалась я, усаживаясь за пустой металлический стол.

Старушка кивнула с понимающей улыбкой:

– Да-да, дорогуша. Просто позовите, если что.

Она закрыла дверь. Каморка озарилась неживым желтоватым светом. В спертом воздухе стоял крепкий табачный дух. Я огляделась. Пепельница на столе чисто вымыта – ни одного старого окурка. Корзина для мусора пуста. Миссис Уиттикер прекрасно справляется с работой, можно донести этот факт до сведения банковского начальства. Я с грохотом придвинулась к столу вместе со стулом и водрузила перед собой закрытый ящик. Долго созерцала его, не в силах заговорить.

– Сара-Джейн умерла.

Потом нервно погладила холодную сталь и наконец решилась отпереть замок. Откинув крышку, торопливо вывалила на стол барахло Фрэнклина – растрепанную кипу каких-то разрозненных бумажек, акций, пестрых страховых полисов, россыпь конвертов всевозможных размеров, оттенков и толщины. Он то и дело забегал порыться в нашем личном сейфе, что-нибудь припрятать или вытащить, и всегда наспех, всегда кое-как.


На дне лежали длинные плоские футляры бордового бархата. Их я вынула с почтительностью и расставила перед собой ровной линией «по старшинству» – от крохотного до самого большого. Налюбовавшись, принялась открывать крышки, одну за другой. Отборные бриллианты, рубины, сапфиры, редкостные темные изумруды, словно им наскучило сидеть в темноте, тут же загорались живыми острыми лучами.

– Чудесно выглядишь, мама, – ласково шепнула я переливам света и перекинула через запястье пару браслетов. – Давно мы с тобой не виделись. Похоже, с тех пор я порядком располнела. Что, очень заметно? И как ты к этому относишься? Папа рассказывал, ты ни разу и грамма не прибавила. Конечно, пока не стала носить меня.

За дверью что-то скрипнуло. Осторожные шажки. Бедная миссис Уиттикер никак не могла взять в толк, с кем это я беседую, одна в пустом закутке.

– «Пусть сегодня в сердце тоска, завтра я тосковать не хочу...» – громко пропела я строчку из блюза американских каторжан, и больничные тапочки на резиновом ходу осторожно удалились. – Помню, что обещала подарить кое-что из твоего наследства Рикки на шестнадцатилетие. Кольцо или, может, браслет. Знаешь, не смогла. Не решилась. Она ведь еще совсем ребенок! Пожалуй, лучше на восемнадцать лет. Нынешние девушки не разгуливают в настоящих драгоценностях. А может, на совершеннолетие, в двадцать один год. Или когда родит первенца...

Именно на этой реплике я неизменно заливалась слезами. Вот и сейчас уже плакала. В кармане жакета на такой случай был заготовлен олаток.

– Можешь мной гордиться. Я бросила курить. Веришь? Такой вот последний долг Саре-Джейн. Понимаешь, никто ведь не горюет о ней, я одна. Похоже, всем и дела нет, что она умерла. Я не могла просто сидеть сложа руки, не могла! А там, глядишь, и проживу на пару лет дольше. Хотя, знаешь... – я шумно высморкалась, – вся эта дурацкая жизнь без Сары-Джейн и сигарет не стоит ни гроша. – Я бережно уложила браслеты в атласные гнезда. – Честное слово, Рикки получит свое, когда дозреет. Когда сама дозрею... А вообще все просто замечательно, – бодро бормотала я, аккуратно укладывая футляры на дно стального ящика. – В школе сегодня вечером спектакль, «Стеклянный зверинец»1

<< предыдущая страница   следующая страница >>