prosdo.ru 1 2 ... 10 11
Роман об Александре

1
Утром тридцать первого января две тысячи девятого года в аэропорту Внуково задержали отправление нескольких рейсов, но пассажиры одного из них, пожалуй, вели себя заметнее всех других. Они заняли несколько скамеек в зале вылетов международного терминала, мерили пространство недовольными шагами, громко разговаривали, все время посматривали на часы и раздраженно спрашивали сотрудников аэропорта, почему задерживается их рейс и почему здесь нет места для курения. Внуковские служащие, не сразу понявшие, что имеют дело с организованным сопротивлением знакомых между собой людей, решили было, что столь единодушными оказались незнакомые друг другу пассажиры, и против всех правил два раза выпустили их обратно, в зал до металлоискателей, где был уголок для курения – впрочем, на обратном пути их, конечно, снова проверили.

Зал вылетов выглядел так, как ему и положено было выглядеть зимой в международном терминале московского аэропорта. Большинство пассажиров отправлялись в отпуск, в Египет или Турцию; они радовались незначительным мелочам, оживленно разговаривали с родственниками, осматривали окрестности и соседей. Кто-то, кажется, летел в командировку, по делам - эти люди тоже сегодня не выспались, тоже потратили бог знает сколько времени на дорогу сюда, тоже устали уже и от аэропорта, и от ожидания, но, в отличие от первых, замечали все это. Были и местные завсегдатаи, которые неизвестно зачем все время куда-то летают - эти ничего вокруг не видели, читали газеты, спали.

Выходившие покурить хмурые люди не были похожи ни на кого из своих соседей. Одеты они были весьма эклектично; здесь можно было увидеть всё начиная со строгих костюмов и заканчивая джинсами и комбинезонами. Человек восемь из них были студентами, или, скорее, аспирантами; остальные были постарше. Их можно было принять за научных работников, а вместе с тем за геологов, отправляющихся в тундру, и в то же время за постоянных клиентов богемных кофеен.

Почему задерживался вылет почти десяти самолетов, никто толком не знал. К диспетчерам пришел какой-то человек, без приветствий и предисловий сообщил, что надо бы задержать, неразборчиво буркнул что-то в качестве объяснения и ушел. Переглянувшись, диспетчеры столь же кратко сообщили об этом своим сотрудникам, работающим в зале вылетов. А к тем подходили люди с самыми разнообразными интересами (покурить, успеть на пересадку в Дюссельдорфе, успеть сходить на море до ужина), и им ничего не оставалось делать, кроме как отворачиваться и тоже бормотать что-то невнятное.

Пассажиры коротали вынужденную паузу сообразно со своими интересами – бродили по магазинам, изучали глянцевые журналы и собственные телефоны; некоторые тренировали наблюдательность, разглядывая соседей. Двенадцать человек (тринадцать, если считать еще одного, который держался несколько в стороне), сидевшие в середине зала, привлекали больше всего внимания. Они были здесь уже довольно давно; можно было заметить, как они собирались утром у входа в терминал. В аэропорт они приехали двумя партиями, а тринадцатый человек – отдельно от остальных и раньше всех; должно быть, ехали сюда с разных поездов или самолетов, чтобы объединиться уже во Внуково.

Пока их багаж еще не был сдан, по его внешнему виду, не говоря уж про содержимое, можно было понять, зачем эти люди летят рейсом в Луксор с пересадкой в Каире. Багаж примерно в равных пропорциях состоял из чемоданов, походных рюкзаков и запакованных баулов и коробок. Внутри (как знали охранники, досматривавшие их на входе в терминал) были металлоискатели, термосы, химические наборы, разные виды лопат, лопаток, кистей, кисточек и прочие подобные вещи. Насчет тринадцатого, у которого подобных вещей с собой не было, сказать было сложно, а вот остальные определенно были археологами.

Из-за этого их багажа на входе в терминал образовалась довольно значительная очередь. Когда с проверкой было покончено, археологи позвонили кому-то и пошли искать тринадцатого. Тринадцатым был человек лет тридцати в черном пальто; он сидел в зале ожидания, положив ноги на свой чемодан, и читал какую-то книгу. Знакомых своих он заметил сразу, гораздо раньше, чем они его, но не показывал этого, пока те не подошли уже совсем близко. Теперь он поднял глаза, словно бы увидел их только что, и равнодушно кивнул; потом напомнил им номер рейса и снова углубился в чтение.

В аэропорт он приехал уже давно; поезд из Петербурга приходил совсем рано, а никакого желания гулять в эдакий мороз по Москве у него не было. С. еще не дошел даже до конца платформы на Ленинградском вокзале, а пальцы были уже ледяными, несмотря на перчатки. Холодно было и носу. Брезгливо посматривая на как всегда неприятную утреннюю московско-вокзальную толпу и содрогаясь от холода, он спустился в метро и поехал во Внуково.

В последнее время он избегал появляться в столице, что было не так уж легко, учитывая его профессию и географию страны. Москва была только подмостками для растянувшейся на четыре года развязки драмы, и винить ее в этом было бы странно; но медленно умиравшая прошлая жизнь была теперь неразрывно связана для него с этим городом, а город – с той жизнью, и с этим уже ничего было не сделать.

Схему линий московского метро он знал наизусть, и то, что следующей станцией после «Комсомольской-Радиальной» будут именно «Красные ворота», не могло быть для него неожиданностью; и все-таки он вздрогнул, услышав эти слова. Придерживая свой чемодан и стоявшую на нем сумку, он отвернулся, чтобы не видеть; впрочем, на как всегда сумрачной платформе вряд ли можно было что-нибудь разглядеть.
Он был левшой, и все официантки мира ставили ему кофе не с той стороны; вот и сейчас кто-то, подошедший сзади, поставил чашку впереди и справа, хотя он довольно демонстративно сдвинул свои бумаги именно вправо. Холодно поблагодарив, он переставил чашку и принялся размешивать сахар, а заодно листать какие-то бумаги из лежавшей перед ним папки; заняться здесь все равно было больше нечем. Но и бумаги не отвлекли его надолго; он долистал их от начала до конца и снова отложил в сторону.

Кто-то позвонил ему; называя собеседника по имени и отчеству, С. вежливо отвечал на все вопросы и улыбался. С неизвестным собеседником они обсудили инфраструктуру аэропорта Внуково, сравнили утренние толпы в Петербурге и Москве, поговорили о важности практической работы для студентов, занимающихся египтологией, а также о раскопках в египетской Долине царей и, в частности, о поисках рабочих поселков строителей гробниц.


Разговор продолжался довольно долго, и С. то и дело посматривал на проходивших мимо него людей. Несколько раз он видел девушку, бродившую по терминалу из одного конца в другой; отвлекшись, он стал строить предположения, куда бы она могла лететь, и решил, что, должно быть, в Нью-Йорк или Рим. Петербургских девушек легко отличить от москвичек; может быть, все дело в глазах, в том, что они словно смотрят не только на собеседника, но и на себя. Она была в длинном пальто, которое теперь расстегнула; шею скрывал небрежно наброшенный белый шарф. Его она, кажется, не видела, да и он вскоре тоже перестал на нее смотреть.

С., два месяца назад подписавшая контракт с университетом о своем участии в экспедиции в качестве переводчика, приехала во Внуково заранее, чтобы успеть найти своих спутников. Поезд пришел рано утром; она успела совершить прогулку по своему любимому московскому маршруту – через площадь трех вокзалов, под виадуком, потом по какому-то проспекту, название которого она за десять лет так и не выучила, и дальше вглубь Садового кольца. В кофейне у «Новослободской», выпив капучино, она выключила телефон, сняла медальон с шеи и кольцо с безымянного пальца.

Эта неожиданная работа пришла к ней сама, и все сложилось очень быстро; она сидела в своей пустой теперь съемной квартире, листала жж и наткнулась на объявление о поиске переводчика. Египет, сказала она себе, это то, что нужно. Дальше все происходило как будто без ее участия; она звонила по этому объявлению, ездила в университет оформлять бумаги, забирала забронированные билеты и все никак не могла осознать, что это она делает все это.

Положив сумку на чемодан, она катила его по терминалу и разыскивала будущих коллег. Раньше она в таких экспедициях не бывала, но ей почему-то казалось, что опознать археологов по внешнему виду будет несложно; и она думала, что сможет сама, еще до знакомства, догадаться, кто из них организатор всей этой затеи. С этим организатором, которого звали так же, как ее, ей так и не удалось встретиться в Петербурге, хотя встреча назначалась, а потом переносилась семь или восемь раз. Такая беззаботность по отношению к собственному переводчику тоже сыграла определенную роль; в Питере ей то и дело начинало казаться, что все это понарошку и что никаких египтологов во Внуково не окажется, или они окажутся там в другой день, или уже с другим переводчиком, или еще что-нибудь в этом духе. Единственной нитью, связующей ее с этой ускользающей археологической реальностью, были подписанные в университете бумаги.


Поэтому она и не удивлялась тому, что в аэропорту никто не потрудился никого ни с кем познакомить или хотя бы встретить. Археологов она узнала сразу; не опознать их в эдакой толпе волосатых и бородатых интеллектуалов с рюкзаками было невозможно. Гадать тоже не пришлось; сдав багаж, археологи расположились в креслах в середине терминала, а напротив них, в кофейне, в гордом одиночестве сидел за столиком молодой человек в черном свитере с горлом. На стуле рядом с ним лежало пальто, тоже черное; он пил кофе, рассматривая что-то в пустоте перед собой.
- Саша? – сказала С., подойдя к нему. Он поднял глаза на нее.

- Добрый день. Я Саша.

Но он смотрел на нее явно непонимающе.

- Александра. Ваш переводчик, - пояснила она и улыбнулась.

Он кивнул, и, чуть помедлив, встал, приглашая ее сесть напротив. На столике между ними лежал какой-то список – вероятно, с фамилиями и паспортными данными участников экспедиции; некоторое время она изучала эти написанные вверх ногами буквы и цифры. Официантка принесла ей меню; но поскольку С. еще не поняла, будет ли она сидеть здесь, то и меню она пока листать не стала. Чтобы прервать молчание, она сказала, что уже зарегистрировалась на рейс. Историк кивнул.

Через полминуты молчание снова стало тяжелым. С. никак не могла решить, оставаться ей здесь или нет; он сам пригласил ее сесть, но он ничего не говорил и он, по-видимому, работал, пока она не пришла. Она спросила, не мешает ли ему.

- Вовсе нет, - усмехнулся историк, - я ровным счетом ничего не делаю.

Она улыбнулась и начала листать меню; спросила, какой кофе здесь следует пить.

- Ну что Вы, - снова усмехнулся ее тезка. – Это же.. – он произнес название кофейни. – Ни в коем случае ничего сложнее, чем американо. Американо им испортить не удастся.

- Это точно, - кивнула она.

В десяти метрах от них постепенно согревающиеся археологи перебрасывались редкими фразами и переминались с ноги на ногу. Проснуться сегодня пришлось в чертову рань, а если учитывать, во сколько они вчера легли спать, то можно вообразить, как нелегко им приходилось. Вчера еще был грязный снег под ногами, бессмысленная суета и холод, а уже завтра их ждет Долина царей и вечное солнце – но сейчас аэропорт гудел, рейс задерживали, хотелось спать, всё вокруг тревожно двигалось, но ничего не происходило, и эта нервная суета давно уже всех утомила.


Начальник их экспедиции сидел в кафе недалеко от них. Почти все студенты были знакомы с ним по экзаменам и спецкурсам; теперь им предстояло провести два с половиной месяца вместе. Нельзя сказать, чтобы это сильно их радовало; они смотрели на него с некоторым опасением и замешательством. Трудно понять, что именно ты делаешь не так, если тебе ничего не объясняют; полная ясность наступала только в самые неприятные моменты. В пустыне все могло стать еще тяжелее, но, к счастью, археологи не придавали всему этому большого значения.

Рядом с ним сидела девушка – кто она такая, они не знали. Возможно, их сопровождающий; во всяком случае археологом она не была точно. Студентов она не слишком интересовала; взгляд скользил мимо, не останавливаясь, ничего привлекающего внимание в ней не было.
Он старался входить в самолет первым; это избавляло его от необходимости стоять в очереди и прикидывать, сколько времени требуется среднестатистическому пассажиру, чтобы разместить полтора пакета над своим креслом. Большой опыт подобных полетов подсказывал ему и тактику поведения в салоне; С. выбирал место посередине между теми, кто садится где попало, и теми, кто концептуально идет в последние ряды. И сейчас рядом в самом деле никого не оказалось; только переводчица села через проход от него.

Почти сразу после взлета принесли еду; С. немного поковырял доставшийся ему кусочек рыбы, а к рису даже не притронулся. Дождавшись, когда салон очистят от того, что не доели археологи, он открыл сумку и достал оттуда контрабандой внесенный на борт термос с кофе. Когда он отвернул крышку, у археологов, видимо, заработало подсознание, и впереди стали обсуждать преимущества курящих рейсов. Он налил себе кофе, а перед тем, как защелкнуть крышку, заметил, что переводчица проснулась. Он взглянул на нее; среди археологов она выглядела предметом инородным и удивительным. Она посмотрела сначала в иллюминатор, а потом на него, и улыбнулась, и он вдруг предложил ей кофе, хотя его было мало – и она согласилась.

Когда он предложил ей кофе, едва не пролив его себе на ногу, и после некоторого колебания все же доверил свой термос ей, оставаясь все это время в своем кресле, через два от нее, С. окончательно поверила в то, что все не так уж и плохо; экспедиция определенно обещала быть интересной. Живописные коллеги историка тоже производили на нее благоприятное впечатление; в аэропорту она не рассмотрела их как следует и занималась этим сейчас.

Почти все были младше ее. Эти студенты отличались от тех, к которым она привыкла, настолько, словно их разделяло не здание двенадцати коллегий, а как минимум берлинская стена. Сначала их лица словно ускользали от нее, но чем дольше она смотрела, тем больше замечала и чаще улыбалась. Сейчас все было незнакомым и новым, почти как одиночество вчера, у вагона на Московском вокзале, только не было ни грусти, ни страха.

Ей удалось разговорить своего соседа, и она слушала его, невольно улыбаясь. Показалось, что он, как ни странно, умудрился уже забыть, как ее зовут; и она ввела в их диалог небольшую вставную новеллу о филфаке, студентах и экзамене, что позволило повторить имя, вместе с отчеством и фамилией, еще раз. Она так и сидела у иллюминатора, а он – с другой стороны прохода, и она убрала с соседних кресел свое пальто, но он этого, кажется, и не заметил.

Они обсудили некоторые проблемы университетской и вообще околонаучной бюрократии; историк по-прежнему занимался какими-то бумагами, и эта тема была ему без сомнения интересна. Он явно принимал университет всерьез; заметив это, она невесело усмехнулась про себя. В ней этой серьезности не было, наверное, с последних классов академической гимназии. А за несколько лет работы филфак успел доказать ей свою полную бессмысленность; когда-то было что-то вроде веры в собственную роль в благоустройстве умов, но встреча с искомыми умами не оставила от нее и следа.

Потом они заговорили о Египте; она сказала ему, что никогда раньше не бывала в археологических экспедициях, и он принялся живописать ей некоторые нюансы северных, крымских и египетских поездок. С. задавала ему множество вопросов и смеялась. Слушала она, впрочем, невнимательно; кажется, она до сих пор не верила, что оказалась способной не только замыслить такой невозможный поступок – уехать, просто уехать – но и выполнить этот замысел; может быть, поэтому она и спрашивала себя, в самом ли деле существует этот самолет, этот историк и эти пассажиры вокруг или все это только кажется ей.

Разговор постепенно затихал и в какой-то момент окончился сам собой; он вернулся к своим бумагам, потом, не выдержав бюрократического накала, уснул, а когда проснулся, самолет уже шел на посадку в Каире. Здесь они должны были объединиться со второй, французской частью своей экспедиции; когда самолет, добравшись до терминала, остановился, он поднялся и пошел встречать их. Археологи попытались увязаться за ним следом, им хотелось покурить, но их не выпустили, что вызвало новый приступ недовольства, подобный внуковскому.

Как он и ожидал, французская делегация представляла собой зрелище несколько более приличное, чем русская; здесь не было людей в пальто по случаю холода в Москве и одновременно в бриджах по случаю жары в Луксоре. Французы вроде бы и не осознавали, что они уже в Египте – что, впрочем, было неудивительно – и явно воспринимали каирский аэропорт как вариант Орли или Шарль-де-Голля, где уже несколько лет бастуют уборщики. Его знакомые, мсье Жак и Стефан, набросились на него с объятиями, во весь голос ругаясь на арабов, которые умудрились отправить часть их багажа в какую-то гостиницу и теперь пытались вернуть его назад.

Потом все погрузились в их самолет, и стрекотание французов быстро заполнило салон. Напоминающий петуха в арафатке мсье Жак сел вроде бы побеседовать с ним, однако С. быстро понял, что предмет настоящего интереса француза сидит с другой стороны прохода. Отсутствие способностей к языкам подарило ему умение отключаться от разговора на любом языке, исключая, к сожалению, русский; но сейчас он отключиться не мог. Француз говорил по-английски и пытался строить сложные предложения, увязая в каждом деепричастном обороте; С. так и не понял, почему он не говорит по-французски. Возможно, толстяк хотел блеснуть знанием языков или не догадывался, что переводчица знакома с французским; впрочем, довольно скоро мсье Жак встал и вернулся в начало салона, к своим.

Когда они еще только вылетели из Каира и пролетали над Гизой, он начал было говорить своей соседке что-то насчет пирамид прямо под бортом, но она кивала как-то не слишком заинтересованно. От бюрократии, археологов и неладящихся разговоров С. уже немного устал; он ушел в туалет и, запершись там, посмотрел в свое отражение в зеркале, потом попытался обрызгать себя холодной водой, но кран предлагал ему только теплую.

Она только что не перекрестилась, когда самолет сел наконец в Луксоре, и искренне воздала хвалу Осирису и его присным. Летать она не любила; ощущение казалось ей неуютным и тревожным, ей было неприятно и страшно, и она никогда не понимала, как это может нравиться. Когда они еще только вылетели из Каира и пролетали над Гизой, С. переклонился к ней через проход и, показывая пальцем в иллюминатор, начал рассказывать что-то про бальзамирование.. ей оставалось только слабо кивать, иначе могло получиться совсем неприлично.

Плюс двадцать пять в Луксоре после минус пятнадцати в Москве показались ей настоящим подарком небес. Пройдет несколько дней, и все схлынет, уйдет, исчезнет окончательно и больше никогда не вернется; как-то незаметно все изменится, исчезнет, растает, а потом, где-нибудь посреди дня раскопок, или ночью, в пустыне, лежа на земле, на камнях, и глядя в теплое, черное, полное звезд небо Африки, она почувствует себя другой. Так она думала раньше; все эти планы казались теперь какими-то зыбкими, словно их придумал кто-то совсем с ней незнакомый; никакого ощущения нового не было, ничего не исчезло.

Но краткосрочный эффект, сказала она себе, усмехнувшись комичному слову, увидев деревья в цвету, солнце и птиц – краткосрочный эффект, сказала она себе, налицо. Археологи выходили из здания, она смотрела на них; смешные, промерзшие, угрюмые; кто-то из них в Москве, когда стояли уже на трапе самолета, надел шапку и спрятал в воротник пальто все лицо, кроме глаз – ветер и в самом деле был довольно холодным. Потом еще полдороги они тряслись, зеленые, полуживые, квелые; здесь, на фоне арабов, это было особенно хорошо видно, и здесь их кровь возвращалась к ним.

К автобусу она шла рядом с С., который нес ее сумку; третьим в этом авангарде был их египетский сопровождающий. Она заметила, как гид бросил взгляд на их пальто, лежавшие на сумках, и как деловито поинтересовался у ее спутника насчет погоды в России. С. что-то ответил, и гид, никогда, наверное, не видевший снега, сочувственно кивал со знанием дела. Наверное, это что-то вроде ритуала; живешь в этом вечном солнце, и каждую неделю встречаешь здесь бледнолицых, и сколько бы ни проходило лет, а здесь все то же солнце, и все так же прилетают самолеты, и все так же выходят из них зеленые люди.


Археологи погрузились в автобусы, и аэропорт остался позади; до города нужно было немного проехать, не по пустыне, не по долине, а бог весть как это можно было назвать. Бурая земля, заваленная мусором, с аккуратным забором вдоль дороги, иногда, впрочем, неизвестно почему прерывающимся; безупречно ровная дорога, по которой их везли в безупречно новой машине, и странные плакаты, выцветшие, как призраки прошлого века, рекламирующие то ли президента, то ли какой-то отель. Никто ничего не говорил; в полной тишине они проехали несколько перекрестков, где не было ни людей, ни светофоров, а огромные деревья росли прямо посреди грязных камней. Это все мне снится, сказала она себе; такого не бывает, ведь я уже была здесь, и Египет выглядит совсем не так. Только ярко-синее, словно нарисованное, небо было таким, каким и должно было быть; а она сидела спиной к водителю, видела, как исчезают пейзажи, которые они уже оставили позади, и пыталась проснуться.

Но, может быть, вот это и есть «другое»? - глазу не за что зацепиться, все пусто вокруг; никто ничего не говорит и никто ничего и не скажет, дорога никуда не ведет, и за этими грязными камнями и заборами ничего нет – только небо.

следующая страница >>