prosdo.ru   1 ... 7 8 9 10 11

Собирая вещи, он посмотрел на балкон и увидел, как они стоят там в тот первый вечер; это было уже слишком. Он вытащил сигарету, засунул ее в зубы и бросил пачку на пол; потом в последний раз проинспектировал собственный номер и уехал в аэропорт.

Но, может быть, он услышит не то, чего ждет. А если именно то – тогда он уедет; в Россию, на Северный полюс, в тундру, к японцам, куда угодно. Он уедет один; он сказал себе это и снова вспомнил, что видел тогда, спускаясь с холма, на котором он сжег Александра Великого. Он уедет один и проснется один, и будет смотреть в окно, где ничего нет, и на дверь, в которую никто не войдет.

Теперь он знал. Он вспомнил про свое кольцо, но не смог вспомнить, зачем выбросил его в реку – почему просто не снял. Он попытался представить себе неодиночество, неодиночество без нее, но он не боялся этого, потому что представить не мог.

Он хранил в телефоне только некоторые ее сообщения – те, что казались ему обнадеживающими; я просто неправильно понял их, сказал он себе. Все эти дни ему хотелось помнить только некоторые слова и только некоторые сцены – те, что придавали ему веры; я просто неправильно понял их, сказал он себе. Попытки были напрасны; память не давала ему забыть, что все было совсем иначе. Он курил у входа в терминал и смотрел на русских, которые выкатывали из здания свои чемоданчики на колесиках – и все, ну вот буквально все спотыкались на одной и той же кочке.

Когда подошла его очередь на регистрации, и он протянул свой паспорт, а девушка улыбнулась ему, он почти рассмеялся. Да ведь все это ему померещилось; не было никаких признаков взаимности, не было ничего. Простые мысли словно чего-то ждали, а теперь появлялись перед ним друг за другом, по очереди. Войдя в самолет, он сказал себе: у нее есть прошлое. Потом он разобрался с билетами и нашел свой ряд, и сказал себе: у нее есть настоящее. И уже сев, сказал себе – у нее есть будущее. Ему казалось странным, что никогда не приходило в голову подумать об этом, словно это было неважно; да и теперь думать об этом не получалось. Теперь думать об этом было не нужно; экспедиция закончена, она выздоравливает, они уедут и больше не увидятся, потому что видеться им будет незачем; вот и все.

Самолет покачивало; он чувствовал что-то похожее на похмелье, что-то похожее на обиду. Ведь сначала были дни, не ограниченные ничем, не скованные ничем, свободные. Сначала все было легко и все было возможно; сначала все это у него было, потом исчезло, и когда оно исчезло – он понял, что это было. Если бы он понял раньше. Если бы он попробовал раньше. Если бы он увидел раньше. Это было ужасно несправедливо. Тогда время было, теперь времени больше нет. Тогда было возможно – тогда, но не теперь.

Да только мог ли он быть интересным? – не тот, кто был внутри, а тот, кто ходил по этим тропинкам. Все могло было быть другим, должно было быть другим, но ему не нужно было обвинять в этом ни время, ни судьбу; он сам должен был быть другим. И он видел, как это могло было быть, - но только видел. А там, в реальности, на этих тропинках, он был таким же, как всегда. Таким же слепым, таким же занудным; таким же недоросшим, таким же непроснувшимся; таким же безнадежным. Был какой-то момент в пустыне – он не мог теперь вспомнить, что именно – когда почти стало иначе; но он не заметил, не поймал, все только мелькнуло и снова исчезло. Если бы они встретились раньше, до экспедиции – может быть, он бы успел.

Но при чем тут экспедиция? Он приехал в Петербург в девяносто седьмом году, и они поступали в университет в один год. Той осенью у него не было даже приятелей, и он исходил весь Васильевский остров, словно искал что-то. А летом девяносто девятого было жарко, и они вернулись из экспедиции, и сидели в кофейнях, где играли песни Земфиры и Мумий-Тролля, и смеялись, рассказывая о лете. Город был пронизан памятью, словно нитями, связующими года воедино; однажды зимой они возвращались с чьей-то дачи, опоздали на электричку, ехали на последней, и им пришлось идти с Финляндского вокзала пешком. Было так много всего и в то же время словно бы ничего не было; экспедиция тут ни при чем - они могли встретиться много лет назад.

Он ничего не понимал; ему казалось, что надо сказать что-то, но он понятия не имел – что. Он чувствовал, что непременно сделает это, и чувствовал, что это невовремя. Это невовремя было странным: ему то казалось, что еще слишком рано, и надо еще подождать; и вместе с тем казалось, что уже слишком поздно и надо было что-то делать раньше. Когда было это раньше и где будет это позже, он не знал; знал только, что сейчас это невовремя, и знал в то же время, что это будет сейчас. Не было никаких причин ехать к ней, а он почему-то ехал – не понимая, что делает, и не сомневаясь.


Из аэропорта он поехал в город на автобусе, вышел где-то в центре, бродил по кишащим людьми улицам. Вокруг стоял какой-то бессмысленный грохот, но он не вызывал даже раздражения – только отчаяние. У него болела голова, но не от жары, и не от погоды, и не от бессонницы, а от того, что он знал. Он знал, что услышит эти слова, такие спокойные, и спрашивал себя, зачем он вообще идет туда, если знает все это заранее. Он больше не боялся их; он произнес их про себя и понял, что только их она и сможет сказать. Ничего другого сказать она не могла, ничто другое здесь быть не могло; это могло быть только так, и он спокойно сказал себе это.

Но ноги, наверное, сами вынесли его к больнице; а дорогу до корпуса спрашивать не пришлось, потому что он столкнулся с Сашей на входе – она шла выпить кофе. Он увидел, как она слабо улыбнулась ему и как отвела взгляд; и он не знал, куда ему деть руки, ноги, голову, куда смотреть и что говорить. Он ждал, что ему будет неспокойно, но это было не так; и он не знал, как назвать это чувство.

Они шли куда-то, и у него першило в горле, он задыхался, потом закурил. Она посмотрела на него с изумлением и стала расспрашивать, давно ли это он; и ему показалось было, что сигареты – это последнее, что занимает его сейчас, но –
Но с чего вдруг, сказал он себе? Они были почти случайными знакомыми; они встретились в одной экспедиции, как это бывает со всеми, и проводили время друг с другом, потому что с кем же еще его было проводить? Они не виделись долго, они встретились опять случайно и шли теперь выпить кофе; они говорят о немногочисленных общих делах и немногочисленных общих знакомых, потому что о чем им еще говорить? Он не смотрел на нее и видел, что все было совсем иначе, что другими были слова, и интонации, и даже голос – другим. И никаких иных смыслов не было; роза была цветком, дуб – деревом, а слова были словами. Он не сможет ничего сказать, потому что не может даже представить, как это можно сказать.

Они сели где-то; она ушла мыть руки, а потом, когда она вернулась, ушел он. Он открыл воду и подождал, пока она станет холодной, он набирал полные ладони воды и окунал лицо в ладони. Она курила, рассказывала про больницу, спрашивала про археологов; и ему казалось, что он отвечает спокойно, только вот смотреть он на нее не мог, - и сидел, повернувшись к окну. Она замолчала.


- Саша, - сказала она как-то вдруг, впервые, кажется, назвав его по имени. Он поднял глаза на нее.

- Не мучь себя. Пожалуйста. Мне это тоже очень больно.

- Я просто –

- Дело совсем не в этом. Но я не могу. Понимаешь. Я –

- Но почему –

- Но я не могу. Ты понимаешь? Меня нет. У меня нет ничего для тебя, потому что меня самой нет. И –

Она замолчала, а ему стало вдруг легче, ему было теперь совсем легко. Он слышал какие-то звуки вокруг и смог посмотреть на нее; ему нравилось смотреть на нее.

- Я люблю тебя. Я просто хочу быть с тобой. Попробовать быть вместе. Если не.. Но если..

Она тяжело выдохнула, откидываясь назад, отводя взгляд.

- Но если ты просто не хочешь –

- Да нет же! – она почти закричала. – Нет! Я –

Она схватила ртом воздух, отдышалась. Потом проверила, есть ли кофе в ее чашке – слегка наклонила ее к себе и снова поставила на место.

- Уходи. Пожалуйста. Я очень тебя прошу. Ради меня. Это невыносимо.

И он не знал, как назвать это чувство.

Он стал собираться. Потом встал, подождал немного и придвинул кресло к столику. Снова подождал и снял со спинки стула свою сумку; Саша надела очки. Он обошел столик с другой стороны от нее, и ему показалось, что она смотрит на него – насколько это можно было понять, учитывая очки; и он ушел.
В тот же день я улетела в Париж. Париж.. почему Париж? Я спросила, где здесь поблизости интернет-кафе, и просмотрела все рейсы из Каира на ближайшие несколько часов. Можно было улететь прямо в Питер, но это я пролистнула, даже не останавливаясь. Дубай, Луксор, Париж, Бейрут, Копенгаген. В кафе была полутьма, особенно после улицы, но мне все равно было плохо видно экран, все казалось, что что-то отсвечивает, и я пыталась сдвинуть монитор в какую-нибудь сторону, но он стоял насмерть.

Я распечатала билеты, забыла отдать деньги за сеанс и за распечатку, вспомнила на полдороге, вернулась; немного похожий на мсье Жака мужчина за стойкой (и усом не поведший, когда я уходила не расплатившись) спросил по-русски, все ли у меня в порядке. Я едва сдержалась, но даже, кажется, что-то ответила.


В Каире было жарко, и шумно, и душно, и много народу, а ей все равно казалось, что он опустел. Я так боялась этого разговора, но действительность превзошла все, чего можно было бояться. Уходя, он посмотрел на нее так .. с такой обидой, несправедливо нанесенной обидой, о которой говорили его глаза. Кажется, я даже рванулась его удержать, но он пошел с другой стороны; такой одинокий, такой растерянный.. такой искренний. Она вспомнила, как вежливо он кивнул, как говорил, не глядя на нее, что он ее недостоин.. и вот тут, наконец, разрыдалась.

Она не смогла объяснить ему одну вещь, такую простую, что она просто не знала таких слов. Когда он сказал, что она, может быть, ничего не хочет, ей стало ясно, что он не поймет. Слишком все скоро, слишком быстро, и не могла она ни решить ничего, ни сделать; все вокруг ждало этого от нее, все было вовремя, все было как надо, но она не могла. Она не могла ничего сказать, и не могла уйти, она не могла ничего решить, да и как можно было что-то решить? Ее трясло, как в лихорадке, хотя она уже выздоровела, а в аэропорту не было холодно и не было жарко; господи боже мой, если я так схожу с ума сейчас, просто думая об этом, то что же было бы.. избави, господи, избави, пожалуйста.
Самолет почему-то задерживали; она сидела, не двигаясь, и писала сообщения в Россию. Кто-то ушел из университета, или, наоборот, не ушел – она не поняла; две подруги сообщили ей, что беременны. Позвонил папа, сказал, что мама все еще в больнице, но что анализы, говорят врачи, обнадеживают; и потом почему-то пустился в рассказ про то, как они ездили в Израиль, поехали в какой-то храм, и начался обстрел, и им пришлось где-то там прятаться вдвоем, закрывая друг друга руками; Саша слушала его в ужасе.

А когда три часа полета прошли, и она оказалась в Орли, а потом где-то на Монпарнасе, она поняла, что сделала худший выбор из всех. В Париже было холодно и шел дождь; в метро люди читали газеты, и ей казалось, что они друг друга не видят. Ей пришлось сделать пересадку, и она долго шла по длинному, бесконечному белому тоннелю, и все вокруг обгоняли ее. Город был шумным, неприятно быстрым, столичным, а внутри было пусто. Все куда-то исчезло, и она едва ли смогла бы вспомнить, что было сказано этим утром; у нее больше не было прошлого.


Увидев какое-то знакомое название на платформе, я вышла; здесь был уже настоящий ливень, официанты заносили столики с улицы внутрь, машины ездили медленно и аккуратно, а я брела без зонта, не разбирая дороги, промокнув насквозь, ничего не видя из-за пелены перед глазами.

И – парочки, парочки, парочки; они прятались от дождя под одним зонтом, под одним плащом, под одним козырьком, даже под одной книгой; смеялись, целовались, и, это почему-то прекраснее всего, ссорились; я улыбнулась, вышло солнце, и мне показалось, что все будет хорошо.

Вдруг я поняла, что смертельно голодна; зашла в первый же ресторан, он оказался египетским. Выглядела я совершенно неприлично, вода текла с меня ручьями, официанты засмеялись, когда я попросила дать мне что-нибудь съесть и пообещала, что не устрою здесь потоп. Еду мне готовили долго; я сидела и от голода и нетерпения пристукивала ложкой о скатерть; когда принесли что-то, вспомнила, как С. ругался на египетскую кулинарию, и рассмеялась. Что-то съев, я заметила наконец, что сижу у окна, что в ресторане нет никого, кроме меня, и что я разговариваю сама с собой вслух, да еще по-арабски. Улыбнувшись официантам, я выглянула в окно и увидела какую-то парижскую птицу; она сидела на краю огромной лужи и умывалась – погружала в воду крыло, брызгала на себя водой, а потом повторяла все то же с другим крылом. На стеклах остались капельки дождя, они медленно стекали вниз, подолгу замирая на месте, и солнце светило прямо в окно, превращая каждую капельку в маленькую, сияющую, улыбающуюся бесконечность.

Я выпила кофе, потом съела какой-то десерт и выпила вина. Из недр памяти каким-то чудом всплыл адрес тетеньки, у которой я снимала комнату в прошлый приезд в Париж; расплатившись, я спустилась в метро и уехала на Монмартр. Комната и сейчас была свободна, та же самая; я едва заставила себя сходить в душ и улеглась спать.

Но ночью меня разбудил какой-то крик; я суматошно села на кровати, подтягивая на себя одеяло и лихорадочно соображая, кто же мог так кричать, не выглянуть ли в окно или, наоборот, не надо, и не разбудить ли хозяйку, или это она и кричала.. но еще через секунду, вспомнив свой сон, я поняла, что кричала я сама.


А снилось мне, что я что-то потеряла. Мы были на раскопках; копали почему-то ночью, при свете огромных прожекторов. Копали все, даже С., то есть, вернее, как раз он-то копал быстрее всех; все происходило на какой-то бешеной скорости, как будто за нами кто-то гнался, или еще что-то, и раскопать надо было как можно быстрее. С. жаловался, что кольцо трет ему палец, но не переставал копать; вгрызался в землю и с огромной скоростью выбрасывал из ямы целые горы. Копали так быстро, словно там был чернозем, а не камень.

Я тоже копала, но думала о чем-то другом; я что-то потеряла, но не помнила где и не помнила что именно. То мне казалось, что я потеряла это где-то здесь и мы сейчас засыплем все землей и я не найду уже никогда; то начинало казаться, что оно там, в земле, и надо копать быстрее, чтобы скорее найти, потому что без этого чего-то я просто сходила с ума. А потом что-то случилось.. и я испугалась и закричала.

Сердце колотилось, и мне понадобилось, наверное, несколько минут, чтобы прийти в себя. Это сон, сон, повторяла я себе. За окном медленно и тихо капал дождь; я подошла к окну, выглянула. Фонари все еще горели; ночь не закончилась, и воздух был пропитан моросью. Я легла на ковер и попыталась уснуть, но сон ушел; я снова села. Что-то негромко звенело, жужжало – может быть, фонари, может быть, провода; потом зачирикали первые птицы.

Я все так и сидела на полу; в девять утра в дверь постучала хозяйка. Она сказала, что уже девять, что завтрак ждет меня на столе, и что она идет за газетами и потом в кафе – читать эти газеты; спросила сквозь дверь, будет ли она мне в ближайшее время нужна. У меня было какое-то deja vu; видимо, я ответила не сразу или не вслух, потому что она переспросила еще раз.

Она ушла, а я так и осталась сидеть; не знаю, сколько времени прошло, прежде чем она вернулась, мне показалось – совсем немного. Но она что-то говорила про dejeuner, и уже, кажется, не le petit, так что, может быть, времени прошло и больше. Вставать не хотелось; я только подвинулась чуть ближе к кровати, чтобы опереться об нее спиной.


Постепенно начало смеркаться, потом стемнело; я все так и сидела, завернувшись в одеяло. Где-то тикали часы, то ли снаружи, то ли внутри комнаты, и я то начинала их слышать, то переставала. Потом проехали последние машины, и стало тихо; я услышала шум деревьев за окном.

Хозяйка слушала телевизор и каждый час подходила к моей двери со свежими новостями; в тот день или, может быть, накануне французский самолет упал где-то в море. На борту был один русский, мужчина, двадцать девять лет, сказала она; я сидела, сжав одеяло.



<< предыдущая страница   следующая страница >>