prosdo.ru   1 ... 8 9 10 11

Несколько раз звонил телефон. Я не отвечала, а потом подумала, что родители могут начать беспокоиться, и посмотрела, кто звонил. Родители и звонили, но я что-то не стала им перезванивать; вместо этого я встала и снова подошла к окну. Было почти шесть утра. Я сидела здесь уже целые сутки, и от него не было ни одного сообщения. Мы расстались с ним около часа дня в Каире, то есть – я долго это высчитывала - сорок один час назад, и он ни разу не написал. Да ведь я больше не увижу его, он больше мне на напишет, ведь я сказала ему, что не люблю его.
12
Я долго читал ее сообщение, перечитывал, снова читал и снова перечитывал. Это случилось так просто. Потом я стал соображать, что же ответить. Что-то написал, стер, написал еще, сохранил в черновики; походил по комнате, перечитал, дописал, стер; написал еще что-то и сразу отправил.

Долго сидеть на одном месте не получалось; я стал ходить по комнате, собрал вещи, закурил; проверил, все ли взял, и взял все, чего не взял. А потом долго смотрел в окно, слушая тишину, неведомо откуда взявшуюся в Каире.

Таксист обрадовался мне как родному и сам принес в машину все мои вещи, включая оставленный кем-то на лестнице пакет с хлебом. Кажется, работы у них там немного. Из машины я отправил Саше сообщение, что еду в аэропорт, и что напишу, когда буду знать время вылета и номер рейса.

Каир был по обыкновению суетлив и живописен; объезжая по тротуару какую-то пробку, мы едва не столкнулись с машиной, ехавшей навстречу, а потом еще я видел двух стареньких японцев с целой горой мороженого в руках, и едва не свернул себе шею, высовываясь из окна и пытаясь их рассмотреть.

Потом мы приехали в аэропорт; попрощавшись с водителем, я поставил сумку на чемодан и покатил его в сторону касс. Переходя из одного павильона в другой, я споткнулся на полуступеньке – и вспомнил, что точно так же споткнулся на этом же месте в прошлый раз, когда встречал французов; и вспомнил тот удивительный день, и Сашу в самолете, и луксорские балконы.


В кассах было много людей, так что я достал ноутбук, нашел сеть и выбрал подходящий рейс. Купив билет, я отправил в Париж сообщение. Aga, ответила С.

До конца регистрации был еще час, и я пошел искать воду и газету, а потом мыть руки и искать курилку. Зал был залит солнцем, и в окно мне были видны ждущие нас самолеты. Я просмотрел Le monde и Figaro – другой французской продукции не было, русской не было совсем. Но надолго мне их не хватило; пролистав, я выяснил, что об Александре там нет ни слова, и во всех статьях, несмотря на наше двухмесячное отсутствие, все еще обсуждают кризис и еще что-то про самолеты.

Я положил газеты рядом с собой, смотрел в окно, на солнце и самолеты, и сделал попытку строить планы на будущее; за это время газеты у меня кто-то стянул. Строить планы получалось так себе; мысль все время перескакивала с одного на другое, а то и вовсе переходила на пение – безнадежный случай.

Потом я еще побродил по залам, с таким расчетом, чтобы подойти к стойке минут за двадцать до конца регистрации. Вот тут и выяснилось, что я забыл в гостинице паспорт; он так и остался лежать на reception, мимо которого, просто положив ключ на стойку, я прошел сегодня при полном попустительстве внутреннего голоса. Я засмеялся; никаких шансов успеть на этот рейс у меня не было. В следующем самолете не было мест, и я купил билет на последний рейс, 21:10, и поехал обратно в гостиницу.

По дороге я отправил Саше пояснительное сообщение, на которое она не ответила; но, поскольку это было ей вполне свойственно, я забеспокоился только позже, когда она не ответила и на следующее. Я попытался позвонить, но выяснилось, что сумма на моем счете недостаточна; во всяком случае так я понял услышанное. Обратный путь из аэропорта я почему-то решил проделать на автобусе, что заняло немыслимое количество времени.

Еще полчаса мне понадобилось, чтобы найти карточку для пополнения счета – оказалось, что я выбрал себе какого-то отнюдь не мейнстримного оператора. Время уже приближалось к вылету, до гостиницы я еще не доехал, паспорт все так и лежал на reception, пообедать я не успел, а Саша не отвечала. Обессилев, я остановился посреди какой-то улицы. Нужны были кардинальные меры. Я снова взял такси, чтобы иметь надежную связь с реальностью, и отправился заканчивать дела.


До аэропорта, мне показалось, мы ехали часа три, объезжая какие-то пробки и, соответственно, стоя во всех остальных; тем не менее на самолет я успел и на этот раз – с паспортом. Из Парижа не доносилось ни звука; пополнив счет, я позвонил, но телефон был не то выключен, не то вне зоны действия сети. Я предположил, что у С. сел телефон – других объяснений я не нашел; значит, она ждет. Мы взлетели, и я неосмотрительно попрощался с Африкой.

Два часа над морем, потом еще час над Францией; в Орли мы были в десять по местному времени. Удары моего пульса заглушали и рев турбин, и объявления в аэропорту; я почему-то никак не мог вызвать в памяти ее лицо и в то же время не видел никого, кроме нее. Я забрал багаж, вышел в зал для встречающих и остановился; людей там было немного, и я почти сразу понял, что Саши среди них нет.

Усевшись на сумку, я достал недопитую в Каире воду и стал ждать. Зал постепенно пустел, становилось темно и холодно; в Париже, кажется, стоял настоящий мороз. Я сидел в полутьме и погружался в какое-то забытье. На всякий случай я отправил сообщение на ее русский номер, хотя прекрасно помнил, как она говорила мне, что потеряла ту сим-карту.

Прошел еще час или больше. Внезапно очнувшись, я поменял карту в своем телефоне, поставил российскую; некоторое время ничего не происходило. А потом пришло сообщение с незнакомого номера:

Poteriala telefon. Kupila novyj. Kairskij nomer na pamiat ne pomnu. Sprosit ne u kogo. Samolet vstretila, tebia net. Chto-to sluchilos? Lechu k tebe.
Я приехала в Орли с самого утра, и, видимо, где-то тут и потеряла телефон. Удивляться этому не приходилось, однако же я сделала честную попытку понять, как это могло получиться.

Допивая очередной кофе в зале ожидания, я строила предположения, почему он мог не прилететь. Сначала-то я, конечно, запаниковала, и триста раз переспросила, точно ли самолет прилетел, точно ли он из Каира и точно ли это был тот самолет. Меня почти убедили, что все это так, но легче от этого мне не стало.


Меня охватила другая паника; раз он не прилетел, значит, он просто не сел в самолет. Стало еще страшнее, чем было ночью, и я утешала себя словами и воспоминаниями, а потом взяла себя в руки и пошла покупать новый телефон.

Разумеется, проще всего было бы позвонить на его каирский номер, но проблема была в том, что я никуда его не записала, кроме как в телефон, который потеряла. Узнать этот номер я тоже не могла, потому что кроме меня его могли знать разве что археологи – да и других общих знакомых у нас в любом случае не было – но телефоны археологов я, в свою очередь, могла узнать только у С.; русский же его номер, разумеется, не отвечал. Я запуталась и зачем-то позвонила подруге в Россию, но поняла, что если попытаюсь объяснить ей ситуацию так, чтобы было хотя бы примерно понятно, то я или разорюсь, или сойду с ума.

В Орли было тихо. Я переживала, что с ним что-то случилось; мне успели привидеться и войны, и теракты, и призраки из потревоженных гробниц, над которыми они потешались в Луксоре, и много чего еще. А потом, даже не успев понять, как это произошло, я купила себе билет, села в самолет, отправила сообщение на его русский номер (все же был шанс, что он догадается его включить) и улетела в Каир. Тогда мне казалось, что это мозг, устав от моей бестолковости, взял штурвал в свои руки.

Вдобавок ко всему полет был ужасным; нас почти непрерывно слегка покачивало, а однажды мы свалились в такую яму, что я уже начала со всеми прощаться. Я снова сидела с правой стороны, у окна, и рядом со мной снова почти никого не было, но этот безумный день был совсем не похож на тот.

Чтобы как-то отвлечь себя от всех этих потрясений, я стала сочинять собственную эпитафию. Когда мы сели наконец в Каире, я дала себе зарок никогда, ну вот просто никогда больше никуда не летать; начала воображать, как мы поедем на машинах и поездах через Израиль, Турцию и Украину. Храмы, пустыня, городки.. я наконец дала себе волю и размечталась.

Как выяснилось, прощаться с самолетами я поторопилась. В Каире была уже почти ночь, но после Парижа здесь было жарко и шумно; кажется, за три дня я успела отвыкнуть от Египта. Я включила телефон, но сообщений не было и пропущенных звонков – тоже. Дождалась, пока привезут багаж; двадцать четыре раза обошла вокруг дорожки для чемоданов. Сообщений не было. Забрав багаж, я вышла в зал ожидания и остановилась; С. здесь не было. Я села на собственную сумку, снова посмотрела на телефон и только тут заметила, что он не видит сеть.

Масштаб проблемы стал мне понятен не сразу. Сначала я недоуменно разглядывала экран телефона, пытаясь понять, почему же нет этих палочек, показывающих силу соединения. Потом вышла из здания, походила кругами, выключила и снова включила телефон, но он не передумал. Было около одиннадцати; на улице дул легкий ветерок.

По-видимому, я куда-то села, потому что в следующем воспоминании я откуда-то встаю. Уже привычным шагом я направилась к газетному киоску, чтобы купить очередную сим-карту; киоск был, слава богу, открыт. Зато выяснилось, что у меня нет с собой египетских денег; я пошла к банкомату. Вытаскивая из бумажника карточку, я что-то уронила и автоматическим жестом подняла, да так и держала в руке, пока снимала деньги. Пальцы, державшие поднятый предмет, подавали мне какие-то странные сигналы; так нашлась моя русская сим-карта.

В очередной раз вставлять карту в телефон показалось мне тяжелым физическим трудом; но когда телефон включился, мучения эти, казалось, вознаграждены сполна. С его номера пришло сообщение, что он в Орли. Я хотела было позвонить, но денег на звонок не хватило. Можно позвонить с египетской, подумала я; но только опустила руки, в которых были две сумки, бумажник, деньги, кредитка, телефон и французская сим-карта. Представив, как я сейчас буду что-то покупать, а потом вставлять и менять, я поняла, что сегодня уже неспособна на это. Он в Орли, так что можно больше не усугублять путаницу и лететь к нему.


Я запихнула все, что было в руках, в одну из сумок и побрела к кассам. Прямых рейсов до утра не было, но можно было полететь прямо сейчас через Франкфурт и быть в Париже на рассвете. Я купила очередной билет – и, не помню в какой уже раз, полетела.

В этом самолете мне наконец удалось заснуть, впервые за двое суток; терзания этих дней все-таки сломили мое сознание. Пересадка во Франкфурте тоже прошла как сон. Окончательно меня разбудили уже в Париже; кто-то аккуратно тряс меня за плечо. Открыв глаза, я увидела пустой самолет, электрический свет в салоне, темноту в иллюминаторе; так и не поняла, проснулась я уже или нет.

Когда в зале ожидания его не оказалось, у меня уже не было сил этому удивиться. На одной из скамеек лежали газеты; я села рядом. Звуки и цвета едва достигали моего сознания, прорываясь сквозь плотный слой ваты. Автоматическим движением я включила телефон, и сразу раздался звонок. Алло, сказала я равнодушно.

Это был С. из Каира. Он попытался мне что-то объяснить, вроде того, что ту смс, которую я увидела позже, чем отправила свою, он написал раньше, чем увидел мою, и еще что-то в этом роде; я не понимала ни слова и только лепетала какие-то теплые глупости. В трубке что-то стрекотало, и сквозь этот частокол звуков он пытался мне прокричать, что у него садится телефон.

Потом треск притих, и Саша сказал, что надо разорвать замкнутый круг полетов между Каиром и Парижем, и что он уже узнал расписание, и что через час есть самолеты в Рим и из Каира и из Орли, но прилетают они в разные римские аэропорты, и что давай встретимся в двенадцать на площади перед собором святого Петра, и что у него кончаются деньги и разряжается телефон.

И прежде чем я успела подумать, что на площади перед собором святого Петра в это время суток будет сто тысяч человек народу, связь прервалась.

<< предыдущая страница