prosdo.ru   1 2 3 ... 10 11
Она всматривалась в линии и цвета, чувствуя, что не подходит этому месту; это акклиматизация, сказала она себе, и она должна пройти безболезненно, потому что я никогда еще не хотела этого так сильно.


Автобус снова притормозил у лежачего полицейского, слегка вздрогнул, перекатываясь через него, и С. проснулась; в самом деле задремала, с открытыми глазами, чрезвычайно внимательно глядя в сторону окна. С., сидевший напротив, смотрел то на нее, то в окно, то куда-то еще; он попросил поехать другой дорогой, мимо каких-то храмов. Гид, кажется, удивился; он дважды повторил историку, что расходы на бензин и работу водителя оплачивает приглашенная сторона. С. ухмылялся и хладнокровно кивал; потом для дополнительной убедительности предложил расплатиться нефтью или премьер-министром Российской Федерации на условиях самовывоза, особенно если у них есть где-нибудь галеры, но этого гид, конечно, уже не понял, только посмотрел на него странно.

Автобус, в котором они ехали, назывался «чемоданным»; так выразился их умасленный чичероне, когда в аэропорту русских грузили в один мерседес, французов в другой, а ее, С. и гида вместе с багажом – в оставшийся. И вот уже полчаса, а может и больше, они все кружат и кружат на одном, кажется, месте; снова пальмы, снова камни и снова гостиницы где-то чуть в глубине; потом поворот на 180 градусов в ту же сторону, откуда только что приехали, и снова пальмы, камни и дома; нет, филологическому сознанию не понять, каким способом устроены египетские дороги, сказала она себе после нового поворота.

А потом вдруг выехали откуда-то из кустов и оказались прямо перед гигантским, немыслимым Карнакским храмом, и она увидела туристов, и два других их автобуса сзади (когда поворачивали), и посмотрела на С., и поняла вдруг, что происходит; для нее проводили персональную экскурсию. Водителей задних автобусов об изменениях в маршруте не предупредили, и очень скоро, еще минут пятнадцать назад, они начали непонимающе бибикать, пытаясь вернуть их на путь истинный – а их водитель только отмахивался, негромко ругаясь на местном слэнге. И вот уже минут десять С. так внимательно смотрел в окно, и куда-то в пространство, что-то вспоминал, выбирал, соображал, потом посмотрел на нее, и она поняла, что ей остается только внимать, и никак иначе ей поступить нельзя.


И они сделали большой полукруг рядом с храмом, и он рассказывал ей про Эхнатона и Нефертити, про Амона и про Рамзеса Великого; все эти имена, с которыми она привыкла иметь дело как бы во второй степени, через мифы, обрели вдруг плоть и вернулись к жизни. На колонны храма было тяжело смотреть, солнце было слишком ярким, но она подумала, что ведь и в самом деле этот человек – Эхнатон – жил здесь, ходил здесь. Эти секунды внезапного воскрешения прошлого всегда очаровывали ее, и ей было интересно, как это происходит; но ей понадобился бы другой экскурсовод, чтобы это ощущение сохранилось. В голосе С. было что-то другое; что-то неприятно задело ее, как неприятный звук, и потом она обратила на это внимание. Он говорил, но как будто не верил, что сможет ее заинтересовать, и тон был неестественным – наигранно ерническим, невнятно позерским. Он стал некрасивым; она отвернулась. Зачем это, спросила она у себя; наверное, нужно было просто как-то выразить заинтересованность – но ей было сложно. Голос был слишком резким, и солнце, и машину все время трясло на поворотах, и она не могла сообразить, что же сказать, да и нужно ли, а потом они уже уехали, и ее по-прежнему слегка качало, то ли еще от полета, то ли уже от Африки – так что, может быть, она снова показалась ему снобом.
2

Луксор раздражал его. Он видел здесь все то же, что видел и раньше; двухэтажные дома без второго этажа, детей, играющих в канаве вдоль дороги, машины на этой дороге; и это ощущение упадка не казалось ему сейчас ни самобытным, ни плодородным, никаким. Вернуться в спокойное состояние было нелегко; все вокруг словно сговорились его позлить. Французы прислали гиду смс с вопросом, зачем они поехали таким японским маршрутом. Он так и видел глуповатое лицо мсье Жака в момент сочинения этого послания – автором был, разумеется, толстяк. А гид посчитал своим долгом это сообщение прокомментировать; С. сжал бумаги, которые держал в руке, и едва удержал себя от ответа. Все это ничего не стоит, все это совершенно не стоит его внимания. Он снова смотрел в окно.


Гид рассказывал переводчице о Долине царей и царице Хатшепсут; в устах египтянина это звучало как hot chicken soup, и он, вероятно, находил это смешным, потому что повторил это раз восемьдесят. Это была самая старая из всех знакомых историку несмешных шуток; но было бы даже странно, если бы гид произнес сейчас что-то другое. Новая волна раздражения была вызвана не этим; его соседка делала вид, что такой подход к делу ей нравится, и усмехалась в ответ, и это было нечестно; она смотрела на гида сверху вниз, сквозь миллионы световых лет, и сочувственно ему улыбалась, и это было некрасиво.

Чтобы отвлечься, он снова занялся бумагами. Возможно, есть на свете люди, которым подобные занятия приносят удовольствие, но С. к их числу не относился. И все же сейчас ему было интересно; он раскрыл папку, вспомнил, на чем прервал свои размышления в самолете, и минуту спустя уже ничего вокруг не видел и не слышал. Рабочие поселки строителей гробниц он уже раньше искал, и презентации подобных проектов - для комиссий по выдаче разрешений на раскопки - тоже уже писал; но никогда еще у него не было причин постараться сделать эту презентацию интересной, постараться сделать ее настоящим произведением искусства.
Он все еще работал, когда С. вынуждена была прервать его; они приехали. Подняв глаза, он увидел, что автобус уже на территории отеля; скептически оглядывая окрестности, он вышел. Вообще-то отели он любил, как любил, например, аэропорты, самолеты и кофейни; но слишком многое зависело от того, что вокруг, и любая мелочь могла вывести из равновесия и отравить существование.

Здесь было тихо; отель был, как выразился его собеседник в Париже, для бабушек, а с бабушками и детьми ему всегда было куда уютнее, чем с бюргерами, не говоря уже про русских. Отель показался ему забавным - он напоминал крымские санатории восьмидесятых годов и в то же время аккуратные скандинавские коробки ярких цветов; дурацкая манера заимствовать у Запада исключительно фуфло. И жить им здесь совсем недолго, и ничто не успеет им надоесть, и это было приятнее всего.

Она поставила сумки на пол и подошла к балкону; вид из окна был главным достоинством ее номера. Комната была на втором этаже; под балконами начиналась тропинка – петляя среди деревьев и клумб, она вела свой путь в сторону бассейна. Вытащив из пачки сигарету, С. закурила, бросила пачку на пол и подняла глаза выше. Деревья были по-гостиничному неестественны, все разные и все одинаково аккуратно остриженные. Одно дерево было совсем рядом с корпусом, почти залезало к ней в номер; его ветви покачивались на легком и теплом ветерке. Когда солнце опустится еще ниже, то прощальные его лучи будут литься как раз сквозь эту листву; это будет очень красиво.

Через полчаса, переодевшись, она вышла прогуляться; но прежде завернула в другую сторону, в конец коридора, и постучала в дверь С. - спросить, будет ли она нужна экспедиции до ужина. Когда они приехали в отель, С. и гид помогли ей внести сумки; она взглянула на историка, поняла, что мысленно он уже в своих гробницах, и слегка позавидовала ему. Гид на его фоне был ободряюще прост и весел; его лицо вызывало у нее неудержимую улыбку, но он, к счастью, пытался шутить, и двусмысленной сцены удалось избежать. Она постучала и объяснила, в чем дело; не открывая дверь, С. пробормотал что-то насчет свободы воли, и она удалилась.

Гулять было хорошо. Она решила сделать сначала один полный круг, так, чтобы не заплутать - территория отеля была довольно большой - и снова вернуться сюда же.

Территория состояла преимущественно из клумб, газонов и маленьких детей. Первый же маленький ребенок, который увидел ее, почему-то взвизгнул от радости и побежал в ее сторону; оторопев, она остановилась и даже, кажется, сделала какое-то движение рукой, а ребенок, пронесшись мимо нее, через десять метров – она обернулась – закончил свой рывок на руках у очкарика-немца. Она усмехнулась, но ей удалось обмануть только ту, придуманную себя, готовую играть в игру, по правилам которой ей было сейчас все равно; но руки ее были холодными. Она куда-то свернула, прошла вдоль стены чужого корпуса, неловко преодолела детскую площадку перед ним – дороги она не знала, а выхода с другой стороны не было, пришлось возвращаться назад – и только тут вспомнила про свое желание сделать круг; разозлилась на себя, зашла в первый же бар и почти залпом выпила какой-то сок.


Руки слегка дрожали, и ей потребовалось довольно много времени для поисков зажигалки. Чтобы отвлечься, она рассматривала свой сарафан, взглядом словно бы критическим, хотя придраться, конечно, было не к чему, а не оценить невозможно. Она стала думать о том, теплая ли вода в бассейне, можно ли будет искупаться вечером или лучше отложить это до завтра, о том, что предложат им местные кулинары на ужин; она поняла, что уже слегка проголодалась. Вслед за этим она заметила, что в баре тоже полно детей, и почти с каждым из них папа, и почти каждый папа носит очки. Опустив голову, она рисовала что-то зажженной сигаретой в воздухе над краем пепельницы; потом потушила сигарету и пошла назад.

Дорогу она уже успела забыть и перед своим корпусом очутилась как-то вдруг; куда-то свернула, прошла между деревьями и увидела собственное полотенце, которое одиноко сушилось на перилах балкона. На соседнем балконе, развалившись в шезлонге, сидел С., с ноутбуком на коленях, трубочкой от сока в зубах и взглядом в бесконечность; она спряталась за веткой и наблюдала за ним. С. ничего не писал, и ноутбук, похоже, играл здесь роль декорации; историк вообще не двигался с места, только однажды взял какой-то предмет и бросил его в другой конец балкона.

Она услышала какой-то шум с правой стороны, и, обернувшись, поняла, что ее наблюдательный пункт не столь незаметен, как ей казалось. На балконе с правой стороны корпуса стояли несколько археологов, кажется интернационального состава; ее они, впрочем, не видели. Археологи что-то вполголоса обсуждали и все как один курили; дым летел прямо в сторону С. и даже, казалось, притормаживает над его балконом, но и это не выводило его из транса. Быстро опустив ветку, она вернулась на тропинку и отправилась переодеваться.

А через полчаса раздался стук в ее дверь, и она сразу поняла, кто это. Это было приятно, хотя и немного забавно; в конце концов, подумала она (не открывая дверь, попросила подождать минутку – заканчивает переодеваться), в конце концов мы и есть персонажи из английских романов, которые приезжают в колонии, дают туземцам чаевые, гуляют в парках, поддерживают светские беседы и живут в соседних номерах. Так все и есть, так будем же этому соответствовать, рассеянно думала она, оглядывая номер и проверяя, не забыла ли что-нибудь.


Ее сосед, впрочем, традиции соответствовал не до конца; протертые джинсы он все-таки переодел, но белая футболка сборной Англии (да ведь он надел ее, чтобы позлить французов, догадалась она теперь) так и оставалась на нем. Она повесила сумочку на локоть – жест, совершенно не свойственный ей – и они медленно пошли к выходу; пришлось, впрочем, вернуться, потому что она забыла в номере сигареты. Но светская беседа и в самом деле была – правда, несколько рваная; он то начинал говорить, то замолкал, и она не могла понять, в чем же тут дело. Он говорил очень быстро, заметила она; слишком быстро, с такой скоростью, как будто хотел как можно скорее сообщить ей массу необходимых вещей; и все время сам себя останавливал, прыгал с одного на другое, так что иногда переставало быть понятным, о чем он говорит. Как будто разбегался и уже где-то на полпути внезапно решал, что побежал не туда; останавливал себя, перепрыгивал куда-то и продолжал уже о другом. Она рассеянно отвечала, чувствуя, что пока не понимает чего-то.
Ему в номер занесли его вещи, и он остался наконец один; вышел на балкон, уселся в шезлонг и дышал густым египетским воздухом. Работы сейчас не было; нужно было только закончить кое-какие заметки, над которыми он работал в самолете и в автобусе, и нужно было ждать завтрашнего разговора, а потом, если все пройдет нормально – переезда в пустыню. Он был голоден и слегка устал с дороги - но даже не заметил, как достал бумаги и начал работать. Все остальное сразу перестало существовать. Настроения не было, и казалось, что все это никуда не годится, что придется переписать еще раз, ближе к вечеру или утром; но он, тем не менее, не отвлекался.

Но когда голод стал все-таки уже слишком сильным, да и время подошло к ужину, он закрыл ноутбук и вернулся в комнату. Почти все его вещи, кроме рабочих бумаг, были все еще в чемодане; он открыл крышку и достал что-то. Как у любого человека, у которого нет дома, вещей у него было немного. Когда-то ему не нравилось это; когда-то хотелось, чтобы было по-другому, а однажды показалось даже, что это «другое» возможно; а потом он и сам не заметил, как привык, и теперь это ему даже нравилось. Он выбрасывал старые вещи примерно с той же скоростью, что покупал новые, и редко менял что-нибудь, но время от времени менял обязательно. Он чувствовал себя налегке и чувствовал себя наготове и чувствовал, что это правильно, что это соответствует ему; и только иногда, читая в пустой квартире до поздней ночи, он чувствовал, что читает вовсе не потому, что хочется читать.


Выйдя из своего номера, он постучал в дверь С., и через минуту она вышла. Сказала что-то насчет собственной комнаты, что-то забавное, сказала улыбаясь и не глядя на него; рабочие мысли исчезли, и, словно очнувшись, он посмотрел на нее с интересом. Он вспомнил то, о чем они говорили в самолете; об университете, филфаке, о журналах, в которых она работала. Шевельнулось какое-то смутное подозрение, но объяснить себе, что это, он не мог. Нужно было поговорить с ней.

Она что-то отвечала, и он ее понимал, но отчего-то не мог сформулировать ни одной мысли. Появлялись предлоги для разговора, и он начинал говорить, но еще через миг замечал, что все слова не те и что все они летят мимо. Хотелось что-то сказать, но почему-то не получалось; это повторялось снова и снова, и к тому времени, когда они со второй попытки дошли-таки до ресторана, он уже был сбит с толку окончательно. Он замолчал.
Ужин был не более и не менее отвратительным, чем всегда. Ему всегда казалось, что если египтяне что и умеют делать хорошо, так это портить еду; он ограничивался здесь набором из макарон, жареной курицы и свежих овощей. Макароны были переварены почти до состояния плазмы, а овощи удивительно безвкусны, но это все равно не шло ни в какое сравнение с остальными лакомствами шведского стола вроде облезлого мяса, нечленораздельной жижи на гарнир и прочей гадости.

На людей он старался не смотреть. Постояльцы отеля могли испортить и так отсутствующий аппетит; им, как всегда, казалось, что всем страшно интересно знать, как выглядят их варикозные лодыжки и истощенно-сальные руки. Он предусмотрительно отнес их с С. подносы в самый дальний угол и сел к остальному миру спиной; так он видел только ее.

Когда они покончили с ужином, он предложил выпить кофе; у него был с собой молотый, и если растворить его в кипятке, это будет в тысячу раз вкуснее, чем состоящее из пены и горечи местное посмешище. Она согласилась; они пошли к своему корпусу, и он то и дело поглядывал на нее, и видел, что она смотрит себе под ноги.

И стоило им только войти в его комнату, как он совершенно преобразился – она заметила это сразу. Куда-то пропали и нервность, и желчность, и яд; он был мил, заваривал им кофе, развлекал ее рассказами о своем темном египетском прошлом и вообще как-то подобрел. За этим порогом все словно бы изменилось, и они моментально вошли в резонанс; исчезли недоговоренные фразы, какие-то неясные мысли и непонятые слова. Он как будто почувствовал ее настроение и сразу попал в него; в конце этого долгого и странного дня ее интересовали археология, археологи и это ощущение затерянности в пространстве.. и именно об этом он и говорил.

В комнате была полутьма; при свете дня она ее не видела, и, пока глаза не привыкли к темноте, предметы словно бы прятались от нее, были непривычными и нечеткими. Он куда-то ушел, не то искать чашки, не то ставить чайник, а она села куда-то и подумала, что давно уже не была в таких вечерах. Настолько давно, что уже и забыла, как они нравятся ей; здесь было по-летнему тепло, темно, слегка формально, незнакомо и интересно. Такими были вечера в городе, когда родители уходили в субботу в гости или были еще на работе и она оставалась одна; садилась на подоконник и смотрела, как свет постепенно становится приглушенным, но так и не исчезает. Так было во время детских поездок в Европу – такие же вечера, послеполуденный отдых, и после него день словно бы начинался еще раз, все тот же, но уже другой, плотный, глубокий, матовый; а она переоделась, проснулась, обнаружила себя в новом месте, а день все еще идет, и вся жизнь впереди.

Потом ее глаза привыкли, и она увидела комнату. Она заметила, что у них есть по крайней мере одна общая черта; оба они не провели тут еще и дня, но комнаты уже были населены ими. Единственным местом, которому здесь уделили внимание, был письменный стол; он был уже завален какими-то бумажками, блокнотами, какими-то пакетами и техническими приспособлениями. Ее беспорядок выглядел по-другому; он занимал собой все место, расползался по всему пространству, а здесь обжитость и пустота словно бы чередовались, дополняли друг друга.


Он вернулся, и они уселись на ковер; он прислонился спиной к дивану, а она к стене. Болтали о каких-то пустяках; она спросила что-то про экспедицию, и он стал рассказывать ей про пустыню, про солнце и реку. Уже почти совсем стемнело, и она едва различала контуры предметов и его профиль; она слушала голос в темноте, и видела то, о чем он рассказывал, и вместе с тем видела темноту. Потом она заметила, что себя теперь тоже не видит; она теперь тоже была голосом в темноте. Словно исчезло что-то привычное, что-то тяжелое; пространство пропало, и пропала четкость, а ей наконец-то стало спокойно.
Беседа продолжилась на балконе. Потом он извинился и вышел; она стояла, опершись о перила, допивала кофе, доедала печенье. Его не было; она успела додумать последнюю мысль, посмотреть вниз, увидеть, что там; а там была уже совсем тьма, теплая, южная, с звенящим шелестом цикад. Дети вместе с родителями уже разошлись; но еще слышно было приглушенную болтовню соседей, и шелест деревьев, и гул ресторанов; она стояла, перегнувшись через перила, дышала и не могла надышаться. Все утихло; мысли исчезли, ей было спокойно, и только теплая жизнь была вокруг.

Мальчик шел по аллейке и катил велосипед рядом с собой. Он был в матроске и матросской шапочке с лентами; позади него шла мама, и, чуть заглушаемая цикадами, уговаривала его идти спать. Но мальчик, с присущей немцам и детям строгостью, настаивал на продолжении прогулки; сейчас он сядет на велосипед и уедет, а она побежит за ним и будет звать его. Пять лет назад в Афинах была такая же тьма, такой же мальчик и такой же разговор; она заметила, что думает об этом совсем спокойно. Промежуток во времени исчез, и из того дня она сразу шагнула в этот; может быть, просто и не было ничего, и оттого оно кажется таким зыбким, безжизненным и цепким, это воспоминание о потере; просто не было ничего.

Когда он вернулся, она стала вспоминать, о чем они говорили – но не вспоминалось; подумала о чем-то еще, заметила, что он поменял свою футболку на цветную кофту. Он облокотился о перила в двух метрах от нее, на нее не смотрел, смотрел вдаль, в темноту, рассказывал что-то ей, что-то вспоминал, слушал ее; и словно воздуха стало больше, и она вдруг вернулась в реальность, туда, где стояла на балконе, среди деревьев и запахов, туда, где она улыбалась и смотрела в темноту.


Он спросил, не хочет ли она пройтись, и она согласилась; какое-то проснулось озорство, и она полезла к себе прямо через балкон. Он попытался помочь ей, хотя так и не решил, как именно, и хотя никакой практической надобности в этом не было; она почувствовала, как его прохладная ладонь коснулась ее руки, и слегка вздрогнула. Несколько минут она ходила по комнате, потому что забыла, зачем влезла сюда; потом вспомнила, достала из чемодана свой плащ и посмотрела по сторонам. В комнате было тихо; так тихо бывает, когда ждут кого-то, чего-то, ждут, что что-то случится, что кто-то вернется, вот-вот зазвонит телефон или в дверь постучат. Она все еще думала об этом, когда открывала дверь, одновременно засовывая в карман плаща сигареты, и телефон, и проверяя, здесь ли ее зажигалка, и в каком кармане ключ, и надо ли взять что-то еще, может быть деньги – а он стоял в коридоре, напротив ее двери, ждал и смотрел на нее, когда она заметила это; она посмотрела в сторону, съязвила насчет собственной бестолковости, что-то спросила, и все исчезло.
3
На следующий день они приступили к работе. Утром приехала египетская делегация - представители местных институтов и археологических обществ, которые должны были выдать им окончательное разрешение на проведение раскопок. Приехали они так рано, что С. не успел даже выпить кофе.

Начинались переговоры – хотя переговариваться было, по большому счету, не о чем – медленно; это было ему знакомо, но теперь к этому нужно было снова привыкнуть. Казалось, что арабы то ли они еще не проснулись, то ли уже снова заснули, а жужжание европейцев, особенно французов, было для них сейчас почти за пределами слышимости. Привыкание состояло в длинных паузах и в троекратных повторениях (про себя) того, что только что сказал или услышал; тогда скорости почти совпадали, и возникала иллюзия некоторого понимания.

Переговариваться, в самом деле, было не о чем, потому что нет в египтологии объектов более банальных, чем рабочие поселки строителей гробниц в Долине царей, и нет явления более обыденного, чем очередная европейская экспедиция, приехавшая раскапывать очередной рабочий поселок. Египет – богатое место для археологов, но все возможные крупные находки уже давно сделаны; осталось только набивать контекст, пополнять данные, изучать повседневную историю и увеличивать число выкопанных артефактов. Так что ничего особенного от египтян и не требовалось; с европейской стороны на бумагах были печати и логотипы Сорбонны, старого почтенного университета, и нужно было только провести дежурную беседу о технике безопасности и об ответственности за сохранение культурного наследия, да и отпустить археологов восвояси. Поэтому и выглядели участники этой делегации людьми, совершающими повседневное, нужное, но нудное дело, в котором нет ровным счетом ничего интересного.

Все было бы иначе, если бы подлинной целью этой экспедиции было бы что-то совсем другое, что-то существенно более интересное, а вся эта история насчет очередного рабочего поселка, на сей раз в двух шагах от разграбленной гробницы фараона Тутмоса, была бы только формальной уловкой, изобретенной для того, чтобы получить разрешение копать на этом месте. Тогда, пожалуй, и сами археологи вели бы себя как-то по-особенному, - нервничали бы на ровном месте, произносили бы необходимые слова совсем с другим выражением, выдавали бы себя чрезмерной аккуратностью, правильностью, заботливостью о деталях; тогда, пожалуй, ложная цель была бы продумана тщательно, хорошо, слишком хорошо, слишком внимательно, совсем не так, как это делают европейцы обычно; тогда было бы несметное количество аргументов, свидетельств, доказательств, гораздо больше того, что бывает обычно; тогда египтяне почти неминуемо заметили бы, почувствовали, что что-то не так, что что-то не то им говорят, что говорят не то, о чем думают, что что-то другое есть в этом, что что-то неправильное в голосах, что-то чрезмерное, что-то неподходящее; тогда, заметив первый же след, они стали бы слушать внимательнее, но не подавали бы вида, и тут же, конечно, увидели бы и второй, и третий, и все следующие следы; и их подозрение бы укрепилось, стало бы почти уверенностью, и они стали бы задавать другие вопросы, много других вопросов; а может, и нет – может быть, они молчали бы, не показывая, что что-то заметили, слушали бы, замечали, но не возражали бы, не забывая, что никаких формальных оснований для отказа нет, что это Европа, Сорбонна – а потом постарались бы проверить, тихо и аккуратно, присылая неожиданные проверки, слушая все так же внимательно, проверяя именно то, что и следовало бы в такой ситуации проверить, не давая себя обмануть, делая все неспешно и уверенно.

Переговоры проходили в бильярдной; С. давно уже заметил, что именно это место почему-то становится в египетских отелях эдаким всеобщим форумом. Он уже успел поучаствовать в нескольких подобных встречах и теперь никак не мог избавиться от ощущения deja vu. Этим арабам, как и тем, потребовалось минут сорок, чтобы освоиться в пространстве, прежде чем переговоры начались; эти арабы, как и те, сначала долго выбирали себе столик, хотя количество участников переговоров не оставляло почти никакого выбора; потом они долго усаживались, устраивались в креслах, обменивались между собой и с археологами какими-то фразами, собирались вытащить что-то из своих портфелей, но пока не вытаскивали; потом, еще минут через десять, принимали решение, что неплохо бы выпить кофе, тем более что в бильярдных он бесплатный, в углу всегда стоит автомат, который готовит на редкость пакостное пойло; эти арабы, как и те, шли к автомату, изучали его меню, возвращались обратно, так ничего и не взяв, потом снова шли к автомату, чтобы налить себе чашечку; потом они снова возвращались к столу, ставили чашечки, садились, устраивались - и после небольшой паузы вспоминали, что забыли взять себе сахар, и снова шли к автомату, причем за сахаром, конечно, каждый должен был ходить по отдельности, а все остальные в это время сидели и ждали, а потом, когда ушедший уже возвращался, садился, устраивался - вспоминали, что они-то ведь тоже не взяли себе сахар, и шли по его следам, и спустя полчаса, когда эпопея с сахаром подходила к концу, выяснялось, что все забыли про салфетки, или про пепельницы, или про что-нибудь еще, словом, все это длилось и длилось и, казалось, не кончится уже никогда.

Но если бы и в самом деле подлинная цель поисков была бы в чем-то другом, в чем-то таком, что никак не связано с рабочими поселками, в чем-то таком, что зачем-то потребовалось бы скрывать (например, чтобы их не опередили, чтобы им не мешали, чтобы им удалось все сделать самим, чтобы не было неприятных вопросов, если что-нибудь не удастся, или зачем-нибудь еще) – тогда, пожалуй, вся эта неторопливость, все эти паузы принимались бы археологами спокойно, мирно, как ни в чем не бывало – то есть вели бы они себя совсем не так, как ведут себя европейцы в таких ситуациях обычно, когда начинают то раздражаться, то злиться, то изображать нетерпение, то иронизировать – нет, они вели бы себя спокойно, чуть даже неестественно спокойно, потому что им было бы нужно, чтобы отношения были хорошими, чтобы все шло без сучка без задоринки, чтобы все было так, как хотят египтяне, чтобы у тех не было никакого подозрения, никакого раздражения, ничего, что их тревожило бы – тогда, наверное, археологи спокойно сидели бы в креслах, принимали бы тот же тон, ходили бы тоже за кофе, скрывали бы все признаки нетерпения, останавливали бы друг друга в случае чего, следили бы друг за другом, чтобы никто не выдал себя, старались бы показаться вежливыми, приятными, старались бы говорить о том, что интересно арабам, заводить разговоры, в которых те могли бы блеснуть, были бы очень аккуратными и спокойными, словом, вели бы себя совершенно необычно – и, надо сказать, странно, но именно так они себя и вели.

Когда разговор все-таки дошел до дела, археологи, передав все необходимые прошения и свидетельства, приступили к изложению своих аргументов, которых, и в самом деле, было несколько больше, чем это бывает обычно. На столе появились копии снимков аэрофотосъемки, а С. ровным и спокойным тоном рассказывал об источниках, в которых они почерпнули исходную информацию для своей гипотезы. Египтяне, глядя на него и мимо него, время от времени кивали, не выражая, кажется, никаких признаков недоверия; но человек подозрительный, пожалуй, и здесь мог бы заметить кое-какие несоответствия. Ну вот хотя бы то, что названий таких журналов никто из участников египетской делегации никогда в жизни не слышал; звучали эти названия обычно, буднично, что-то насчет ancient и Egypt, и в этом можно было увидеть возможность просто взять и придумать источники, ведь никто и никогда не захочет и не сможет все это проверить. Потом, пожалуй, подозрение мог бы вызвать и тот факт, что С. слишком часто, слишком демонстративно то и дело упоминал источники общеизвестные; арабы снова кивали, но тот, кто слушал бы внимательно, ожидая и готовясь найти в его словах какую-то скрытность, маскировку, неестественность, мог бы, пожалуй, подумать, что ссылки эти здесь ни к селу ни к городу, что ничего существенного и ничего относящегося непосредственно к цели исследования они не сообщают, а только повторяют общеизвестную историко-археологическую жвачку; этот не в меру внимательный слушатель мог бы подумать, что в том и состояла цель европейцев, что упоминания эти, повторяющиеся без конца, должны были создать ощущение ложной знакомости, понятности, правильности, соответствия контексту и общепринятым методикам. Да и аэрофотосъемка, пожалуй, тоже выглядела небезупречно; ведь если присмотреться получше, то можно было бы увидеть, что объект, изображенный на снимках, очень неясен, размыт, непонятен, что располагается он, по-видимому, довольно глубоко; можно было бы подумать, что обращение к столь неочевидному объекту чрезвычайно подозрительно, ведь не далее как в радиусе двадцати-тридцати километров от него были и более четкие, и более надежные, и более интересные, и столь же неисследованные объекты; и, наконец, после некоторого размышления стоило бы сказать: совсем не очевидно, что это именно рабочий поселок – ни место его расположения, ни снимки окончательно об этом не свидетельствовали, и археологи, пожалуй, чуть слишком настойчиво предлагали увидеть в этих очертаниях ровно то, что видели они, то, что было им нужно, то, что было им выгодно; других прямых доказательств, кроме уже упомянутых неочевидных журналов, здесь не было, и это вернуло бы подозрительного слушателя к мысли о сомнительности этих никому не знакомых источников, - да нет, не просто вернуло бы, а превратило бы подозрение в полную уверенность.

Но поскольку лица египтян были совершенно непроницаемы, сложно было сказать, принимают ли они предложенную им версию за чистую монету или, напротив, уже сделали для себя все выводы и только избегают пока это показывать. Если это гробовое молчание и в самом деле было хитроумно выбранной тактикой, то стоит сказать, что уже к середине разговора она начала приносить некоторые успехи. Поведение европейцев изменилось, вернее, словно бы раздвоилось; и русский джентльмен в белой рубашке, и сидевшая рядом с ним молодая женщина (жена, сразу догадались арабы) по-прежнему вели себя чрезвычайно сдержанно и хладнокровно; равнодушным и безмятежным выглядел и худощавый человек с изможденным лицом, так и не сказавший за все это время ни единого слова и только без конца куривший; зато сидевший в углу толстый французский господин был явно неспокоен и каждый нюанс стал пояснять длинными и обстоятельными комментариями. Русского это, кажется, беспокоило, так что он то и дело поглядывал на француза, а один раз, пока тот говорил, даже написал что-то на оборотной стороне одного из своих листов и с улыбкой передал ему; в следующие пять или десять минут француз молчал.

Но, пожалуй, египтянам просто не хватило бы имеющейся у них исходной информации об этой экспедиции для того, чтобы составлять какие-то подозрения. Дело могло бы обстоять по-другому, если бы они узнали откуда-нибудь - например, запросив личные дела, поспрашивав в университетах, просмотрев списки публикаций - факт, который был безусловно странным: несмотря на то, что как будто разыскиваемый археологами рабочий поселок относился ко второму тысячелетию до нашей эры, никто из троих не был специалистом по столь древнему периоду египетской истории. Двое, толстый француз и русский, были специалистами по античному периоду, а много куривший господин и вовсе не был египтологом – он занимался античными войнами и ритуальными обычаями.

Не догадывались египтяне и о том, что организация этой экспедиции проходила весьма необычно, или, точнее говоря, была совершенно ни на что не похожа. Еще в сентябре прошлого года, то есть пять месяцев назад, никто из сидевших здесь европейцев и понятия не имел о том, что окажется тут, а между тем обычно экспедиции, если они не включены в план традиционных зимних выездов, разрабатываются и готовятся около года, а то и больше. Здесь же спешка была поистине удивительной; встретившись в октябре на исторической конференции в Милане, трое исследователей провели около десятка встреч, причем на первые три дня конференции приходилось лишь две встречи, а на последние два – семь или восемь. Встречи эти, проходившие сначала, что называется, при открытых дверях, постепенно переместились в безлюдные парки и за дальние столики миланских кофеен; на первом их этапе у историков не было с собой ни книг, ни бумаг, на втором появились книги и какие-то записи, а на третьем то и другое почти исчезло, и больше всего внимания они уделяли новым, совершенно неисписанным блокнотам. Необычным был и тот нажим, который историки, вернувшись в Париж и Петербург, оказали на тех, кто отвечал за организацию экспедиций. Некоторые подозрения мог бы вызвать и тот факт, что почти половина из входящих в состав экспедиции студентов раньше не имела серьезной полевой практики, а практики на территории Египта не имел и вовсе почти никто из них.


Работа бы здесь, пожалуй, нашлась и для профессионального психолога; даже при поверхностном изучении внешнего вида приезжих, их манеры говорить, вести себя и прочего любой мало-мальски сведущий ученый смог бы с уверенностью сказать: то, что подобные люди занимаются подобной заведомо банальной историей, в высшей степени странно. Сразу было понятно, что лидером был здесь русский; и этот совсем еще молодой человек был никак не похож на того, кто мог бы с такой страстью заниматься рутинной исследовательской работой, и, тем более, придумывать и организовывать такой проект. Выглядевший чуть постарше него молчаливый француз был человеком, умеющим хранить тайну и спокойно заниматься серьезным делом, и вел он себя ровно так, как ведут себя подобные люди в ситуациях, когда надо что-то скрывать. А энергичный импульсивный толстяк был явно фигурой второстепенной, увлекающейся, склонной к романтическим поступкам и целям; то, как неспокойно он себя вел в самых безобидных ситуациях, подчеркивало и оттеняло спокойствие первых двоих и дополняло уже, в целом, понятную картину, которая в общих чертах сводилась к тому, что мы имеем дело с поисками существенно более громкого объекта и с попыткой эти поиски замаскировать, которая так по-разному и вместе с тем так несомненно проявлялась в поведении троих исследователей.

Но история – это совсем не то, что, например, политика, здесь люди склонны доверять друг другу, потому что занимаются они общим делом, и, главное, потому, что у них достаточно собственных дел без того, чтобы тратить так много времени и сил на недоверчивую проверку друг друга. Если бы археологи, условно говоря, решили заявиться в Кремль или Елисейский дворец, чтобы поискать там рабочий поселок строителей этих памятников архитектуры, то их как минимум тщательно обыскали бы на входе; и этого простого обыска было бы вполне достаточно, чтобы получить последние недостающие для полноты картины сведения. Этот простой обыск показал бы, что в чемоданах у всех троих (и у всех троих – на дне) были книги, ксерокопии и записи, тематику которых можно было разделить на две части: часть первая – тексты, посвященные жизни и смерти Александра Великого, часть вторая – ближневосточные легенды первого тысячелетия нашей эры о жизнях, смертях, подвигах и посмертных путешествиях богов и героев.


Все эти разнообразные несоответствия, признаки и аргументы могли бы сложиться в довольно ясное и единое целое, если бы было кому сложить их вместе. Античная история, погребальные обряды, Греция, Александр Великий, мифы, скрытность, чрезмерная торопливость, хорошо разработанная для презентации версия и при этом почти полное небрежение к тому, что помогло бы действительно раскопать рабочий поселок – все это создавало картину вполне понятную. Любому детективу, инспектору или члену комитета по выдаче разрешений на проведение раскопок, осведомленному о том, что царь Александр умер в четвертом веке до нашей эры, что похоронен он в Египте, что могила его до сих пор не найдена и что люди, жившие на границе эр, склонны были скрывать точную информацию о подобных событиях, но при этом непременно включать иносказательные рассказы о них в собственные легенды, - так вот, любому такому детективу понадобилось бы совсем немного времени для того, чтобы понять, зачем на самом деле приехала сюда эта русско-французская экспедиция.

Переговоры, как и следовало ожидать, закончились миром; С. и ее египетский коллега еще раз просмотрели оба экземпляра документов, удостоверили их полнейшую тождественность, после чего представители сторон – С., мсье Жак и египетский начальник – поставили под ними свои подписи. Арабы начали собираться и подниматься, и их начальник спросил у европейцев, собираются ли те в свободное от раскопок время съездить на море. Вопрос был таким неожиданным, что С. даже показалось вначале, что он услышал что-то не то; но Стефан весьма любезно ответил, что они, должно быть, непременно съездят в Хургаду в последние дни, когда работа будет закончена. Египтяне уже собрали свои вещи и, откланявшись, вышли из бильярдной, а С. все стоял у столика и непонимающе смотрел им вслед. Стоит сказать, что он был бы весьма удивлен, если бы узнал, о чем на самом деле думали египтяне во время столь тщательно продуманной, можно даже сказать – столь тщательно инсценированной им презентации; если отбросить вопросы, не имеющие к археологии никакого отношения (а они занимали около девяносто процентов времени), то думали они о том, не вздумают ли эти европейцы, ни с того ни с сего приехавшие сюда посреди кризиса и всеобщего сокращения фондов и грантов, вносить какие-то поправки в столь чудесно составленное соглашение, согласно которому почти все расходы были на них, а право первой ночи в выборе найденных артефактов оставалось за Египтом.


Мсье Жак слегка подтолкнул его в спину, и вчетвером они вышли следом за арабами. Автобус египтян стоял неподалеку; отказавшись от любезного предложения о совместном ланче, они без дальнейших промедлений распрощались с археологами и уехали.

- Ну вот, - сказал С., по-прежнему глядя на отъезжающих арабов и не меняя выражения лица, переводчице, которая стояла рядом с ним, - а теперь мы расскажем тебе о настоящей гипотезе.
Предисловие автора
Александр Великий (Александр Македонский) умер в 323 г. до н.э. в Вавилоне, во время одного из многочисленных пиров после завершения индийского похода своей армии. Ему было 33 года.

Александр провел почти десять лет в непрерывных походах на Ближнем Востоке и в Азии, и причиной его смерти могла стать почти любая из многочисленных местных болезней. Исходя из сохранившихся документов (подлинность которых, впрочем, неочевидна), Александр, вероятно, умер от одного из видов лихорадки, передозировки алкоголем или отравления. В организации возможного убийства царя подозревались македонский наместник Антипатр и бывший учитель Александра, философ Аристотель. В пользу версии о насильственной смерти говорит то, что болезнь или яд не поразили никого, кроме Александра, и что тело царя в течение недели не имело никаких признаков разложения.

Македонские обычаи предполагали кремацию тела – например, тело ближайшего друга Александра, Гефестиона, который умер за год до смерти самого Александра, было сожжено. Но тело Александра было набальзамировано – Александр воспринимался своими подчиненными и помощниками уже не как македонский царь, а как Царь Азии, Царь царей, и тело его должно было быть сохранено.

После смерти царя его империя была разделена на несколько частей, управляли которыми его прежние помощники, и тело Александра могло служить важным доказательством легитимности правления и близости к великому царю. Поэтому спор о том, где должен быть похоронен Александр, продолжался более двух лет, в течение которых тело оставалось в Вавилоне.


Согласно легенде, царь выражал желание быть похороненным в Египте, где оракул десятью годами ранее провозгласил его сыном бога (фараоном в египетской традиции). Завещание Александр не оставил, и некоторые ученые полагают, что легенда была сложена уже позднее задним числом. Скорее всего, тело царя было вывезено из Вавилона и либо намеренно, либо обманным путем оказалось в Египте. При этом остается вероятным, что тело так и не покинуло Вавилон или же было отправлено на родину царя – в Македонию.

Птолемей, друг Александра, ставший после его смерти царем Египта, принял решение похоронить тело в Александрии, новой столице страны, основателем которой был сам Александр. Однако строительство Александрии все еще продолжалось, и тело провело некоторое время в древней столице страны – Мемфисе. Вскоре строительство мавзолея в Александрии было завершено, и тело было перенесено; позднее рядом с Александром начали хоронить потомков Птолемея. Согласно некоторым данным, мавзолей был широко известен и посещался, в частности, несколькими римскими императорами.

Около четвертого века нашей эры следы гробницы и тела теряются. Возможно, тело все еще находится в Александрии; но обычаи ислама, официальной религии Египта, запрещают проводить исследования в месте его наиболее вероятного нахождения. По другой версии, тело было перенесено в оазис Сива, где Александр и услышал оракул; в 1990х годах там был обнаружен пустой саркофаг, в котором тело могло находиться в течение некоторого времени. В то же время нельзя исключать, что тело было похоронено или потеряно более двух тысяч лет назад на любом участке обширной территории между Македонией, Вавилоном и Египтом.

Поиски тела Александра Великого продолжаются всё то время, что ведутся археологические раскопки на территории Египта. Его местонахождение до настоящего времени остается неизвестным.
4

В этом отеле они провели еще шесть дней. На следующее после переговоров утро С. проснулась совсем рано и долго лежала, глядя в потолок и думая о том, почему так тихо вокруг. Потом она услышала какие-то шелесты; услышала деревья, птиц, и кто-то шел не то под окнами, не то по коридору. Вставать ей не хотелось; было так хорошо, что она, может быть, провела бы так целый день – но нужно было идти встречаться с археологами, завтракать и работать.


Придя в ресторан, она увидела, что никого из французов здесь нет; кто-то сказал ей, что они еще на рассвете уехали в пустыню, заниматься всякими предварительными и подготовительными делами. Вечером они приедут и будут рассказывать о проделанном второй группе, то есть русским, которые поедут туда завтра; перевод этих бесед и будет ее работой. После завтрака она брала с собой воду и шла гулять или сидеть у бассейна; а иногда проводила эти часы в компании историков, но это назвать работой было нельзя.
Ее помощь была историкам не нужна. Она смотрела, как те мигрируют по территории отеля; они напоминали заговорщиков (которыми, впрочем, и являлись) – разговоры вполголоса, намеки, шифрованные записи и все такое прочее. Они радовались, как дети, и иногда ей удавалось заразиться этим настроением. С. долго и красочно рассказывал ей о транспортировке тела Александра из Вавилона – она вот только не запомнила, куда именно; словно бы не слова имели значение, а что-то другое, вот это настроение, эта легкость. Разобраться во всех хитросплетениях ей было непросто, но она поняла, что о многих деталях этой истории ребятам удалось догадаться самостоятельно, сопоставив факты с легендами. Тело Александра Великого, по их данным, было перепрятано где-то совсем рядом с той фараоновой гробницей, возле которой они получили разрешение копать – чуть ли не прямо под фараоном; ради всего этого, конечно, можно было увлечься и Македонией.

Она смотрела на них и завидовала им; завидовала их увлеченности, их способности верить в свое дело и делать свое дело. Они даже не понимали, как они счастливы. Сейчас они были как рыбы в воде; она не знала, что будет в пустыне, но сейчас, когда работа была кабинетной, когда поиски почти не выходили за пределы их интеллектов и их бавардажа, когда версия была уже готова и они, с трудом сдерживая нетерпение, могли оттачивать свои догадки и тренировать воображение, разговаривая о чем-то другом – они были счастливы, а он - заметнее всех. Его глаза горели, походка становилась летящей, он выглядел ярким, живым, нужным самому себе, правильным – и это было то ощущение, которое она ценила больше всего, которое давно забыла, которому по-настоящему завидовала. А ей оставалось только смотреть себе под ноги и листать страницы, почти не разбирая слов; и если бы мсье Жак в какой-то день не спросил, что она читает, это, возможно, осталось бы загадкой и для нее.

Она старалась бывать с историками почаще, но даже общение с ними не всегда могло отвлечь ее от детей. Да что это такое со мной, говорила она себе; откуда это все, почему это все сейчас, когда это меньше всего нужно. Она все время сталкивалась с ними; когда она шла в ресторан завтракать (в последние дни стала надевать очки, шла быстро, глядя себе под ноги), то встречала их в коридоре, на лестнице, на выходе из корпуса, на тропинках, по которым шла, и на соседних тропинках, и где-то неподалеку, и где-то рядом, и, разумеется, сам ресторан был тоже битком набит детьми. Днем, когда работы не было и она была предоставлена сама себе, она перестала выходить из номера, сидела то в комнате, то на балконе, но все равно видела и слышала их повсюду. От них нельзя было укрыться нигде, и ей казалось, что это какое-то проклятие, насылаемое на нее недружелюбными местными богами; и, как будто этого было мало, здесь, кажется, проходил слет принесших приплод мужчин-очкариков – она заметила это, когда присмотрелась повнимательнее.

Никто другой ничего подобного не видел и не слышал; да, несомненно, в этом отеле, как в любом отеле, были дети, и их, возможно, было несколько больше, чем обычно. Только она видела их повсюду, и только она не закрывала дверь на балкон, потому что, закрыв, она вместо шелеста деревьев начинала слышать какие-то, наверняка придуманные ею, крики и голоса. Весь отель был забит детскими площадками, детскими колясками, некурящими залами для постояльцев с детьми, детскими вещами у бассейна и детскими голосами. Это было тяжело и неприятно ей, как кровь, как боль; и ей нечего было сказать себе и не о чем думать. Она долго размышляла о том, каким образом мамашам удается протащить в самолет коляски – она вцепилась в эту мысль и держалась ее, словно мысль могла закрыть ее от чего-то другого – ведь коляски такие огромные, их ни в салон не возьмешь, ни в багаж не сдашь, но ведь не покупают же они их здесь? – а потом поняла, что коляски-то, конечно, складные и легко сдаются в багаж. Я ничего об этом не знаю, говорила она себе - и чувствовала, как леденеют ее руки.

Около двенадцати здесь становилось совсем жарко. Вернувшись с прогулки, С. переоделась и повесила сушиться свое полотенце – сегодня она все-таки искупалась. Вокруг никого не было; в этот час все постояльцы отеля исчезали куда-то. Она тоже иногда исчезала; полная свобода и полная тишина заставляли ее то и дело оглядываться по сторонам. Кто-то только что шел по коридору и думал о том, что надо бы взять ноутбук, найти в нем какую-нибудь книжку и пойти в бар пить кофе, курить и читать; кто это был? Вместо этого она садилась на пол и смотрела в пространство; а бармен, ухаживая за ней, приносил ей и кофе и пепельницу, хотя вообще-то тут было принято самообслуживание.

Она садилась в углу, лицом к залу, и рассматривала туристов и официантов, стараясь не обращать внимания на детей. Иногда здесь появлялся кто-нибудь из археологов – из той группы, у которой был выходной; если они замечали ее, то приветливо махали рукой, но рядом никогда не садились и первыми никогда не заговаривали. Она листала электронные страницы «Пленницы»; но вопреки всему, что рассказывали ей о Марселе Прусте, его слова не вызывали в ней никаких воспоминаний, никаких мыслей, ничего своего. Когда ей надоедало сидеть в комнате, она шла на балкон; но там из-за солнца было плохо видно экран, и она переставала читать, просто сидела и смотрела куда-то.

Ближе к обеду в этом баре, самом близком к их корпусу и самом уютном – маленькие пальмы, красно-белые зонтики над столами, фонтанчики – кто-нибудь из археологов был непременно; русские ребята пили в основном сок, а французы – кофе. Она махала им рукой (между ними и ее жестом было несколько пустых столов) и, улыбаясь, рассматривала поверхность своего столика. Вот она сидит здесь, пьет кофе и достает из пачки следующую (одиннадцатую? двенадцатую?) сигарету. Ей было хорошо. Телефон лежал рядом; никто не мог позвонить ей, а ей никого и не хотелось слышать.

После обеда она иногда засыпала; и теперь ей, и днем и ночью, снилось то, что было накануне, то, что было уже здесь. Она выходила из номера, чтобы купить сигарет – пачка опять закончилась; шла по тропинке к центральному корпусу, ни на кого не глядя. Где-то в глубине парка сидели историки, занимались какими-то организационными делами; она их не видела. Но когда она возвращалась, в шезлонге на ее балконе лежали несколько цветов – пять, семь или девять, и она знала, кто их принес. Усмехаясь, она ставила цветы в какой-нибудь стакан или кувшин, в комнате или в ванной; в номере было уже довольно много цветов, но их запахи, вопреки обыкновению, не утомляли ее. Потом она просыпалась; в комнате пахло весной, теплом, почему-то морем – и приближающимся вечером.


Археологи приезжали уже после заката, уставшие и прожаренные. Вместе со Стефаном она шла в одну из комнат, где жили студенты, сидела на полу, смотрела, как те раскладывают что-то в маленькие прозрачные пакетики, слушала и переводила. Студенты про Александра Великого ничего не знали; их целью была площадка перед гробницей фараона, а македонского царя историки собирались найти сами. История, которую они сочинили и рассказали арабам, понадобилась им для того, чтобы не привлекать с самого начала внимание к своей настоящей цели; имя Александра обеспечило бы им здесь ненужный пиар. А что касается студентов, то начальники, кажется, не слишком верили в их способность держать язык за зубами; хотя, может быть, дело было в чем-то другом.

Она сидела рядом с ними и помогала им понимать друг друга; было много незнакомых ей терминов, и когда доходило уже до электромагнитного излучения, она чувствовала себя полным гуманитарием; но дело было не в этом. Иногда археологи меняли тему – начинали говорить о погоде, о транспорте; она продолжала переводить и лишь потом замечала, что разговор уже идет о другом. Фразы состояли из слов, значение которых ей было понятным, но ей все равно казалось, что она ничего не понимает, ни слова - в отличие от всех остальных.
В первые дни здесь ему было скучно. Гипотеза была готова, и проверить ее можно было только лопатой, а никакие другие дела увлечь его сейчас не могли. Он листал что-то, что-то перечитывал, успел бы за это время выучить что-нибудь наизусть, если бы была такая надобность; он пил кофе, болтал с мсье Жаком и Стефаном и ждал.

По вечерам они гуляли; он ждал, когда она закончит работу, и они шли в какой-нибудь бар пить коньяк или кофе. Они исходили парк отеля вдоль и поперек и разговаривали – обо всем на свете; о том, почему русские приходят в ресторан в шортах, о том, что такое электромагнитное излучение, о том, чем отличаются от них люди, которым на десять лет меньше. Им нравилось возвращаться в Петербург, возвращаться на несколько лет назад; она знала и видела то же, что он, но они не были знакомы тогда и теперь не знали, в какой момент это ощущение появится снова.


Но смутная тревога прошла не до конца; рассказывая, он все еще чувствовал подножки на каждом шагу. Однажды она спросила про книгу, которая лежала рядом с ним в самолете (это была Божественная комедия) – и он сказал что-то насчет собственного образования, состоящего преимущественно из пробелов; она усмехнулась. Это было не то, совсем не то, слишком глупо и пафосно, а ведь когда фраза появилась в его голове, за миг до произнесения, она была совсем не такой. Словно какая-то преграда была между ним и словами; появлялись какие-то мысли, и он начинал говорить, но все оказывалось не тем.

В другой раз препятствие было в слове «ничья»; С. сказала что-то о своем противостоянии акклиматизации, а он попытался скаламбурить на втором значении слова. Получилось ужасно, просто чудовищно; он заметил, как она отвернулась, скрывая усмешку. Это был странный противник, словно водоворот; и он не мог остановиться, хотелось сказать что-то еще, то ли исправить, то ли нащупать наконец то, что он искал, но результат был прежним; все это сбивало его с толку, он не мог понять, в чем дело. Вот они идут рядом, и между ними должен быть совсем другой разговор, на совсем другой волне; он знал это точно, был в этом уверен, но ему не удавалось даже приблизиться к этому. Он заметил только, что когда говорит она, становится проще; это было неудивительно; он понимает ее и чувствует, что понимает; знает, что понимает, и дает ей понять, что он ее понимает, и чувствует, что она откликается, что он прав, и вот в такие моменты, когда говорит она, становится правильнее, проще, становится ближе к тому, что должно быть.
Прогулки их стали регулярными. Почти не верилось, что можно вот так встречаться и просто бродить, просто болтать и не чувствовать всего этого сложного, мутного и привычного. Правда, С. почему-то был склонен переводить любой диалог на культуру и начинать разговор как минимум с Боккаччо; это было забавно, но ей казалось, что оба они говорят что-то не то.

В один из вечеров они снова сидели в каком-то баре и болтали о какой-то ерунде; Египет, арабы, гостиница, путешествия, туристы, Россия, политика. В баре было много людей, как и во всех барах здесь, и, как и везде, они вели себя тихо; сказывалось, наверное, и наличие детей, и отсутствие музыки, непривычное и заставлявшее здесь всех говорить потише. Он сидел напротив, и, обхватив стакан рукой, слушал ее; она рассказывала про свою позапрошлогоднюю поездку в Южную Африку.


Что-то казалось ей странным в этом разговоре, но что именно, было неясно; она посмотрела на него – он сидел так же, как и всегда, слушал ее, глядя то мимо, то прямо в глаза, улыбался, вставлял какие-то подобающие случаю реплики, кивал, смотрел иногда по сторонам – нет, не было во всем этом ровно ничего необычного. Правая рука держала уже почти пустой стакан; у него были очень нервные пальцы, почти ни секунды не остававшиеся спокойными; пальцы без украшений, без колец, а раньше на безымянном пальце этой руки у него было серебряное кольцо. Продолжая говорить что-то, она забыла, о чем говорит, и сбилась; он начал говорить что-то, а она, не успев остановить себя, спросила, где же кольцо. Он ответил не сразу, и она еще успела посмотреть на него и увидеть. Он сказал, что выбросил кольцо в Нил, и замолчал; она как будто ждала чего-то еще, а он как будто не собирался больше ничего говорить. И она заметила, куда он смотрит – в бесконечность; бесконечность была где-то за ее правым плечом, и ей показалось, что она никогда не видела его раньше.
После баров они медленно возвращались в свой корпус, восполняя недостаток пространства хождением кругами. И она все говорила, говорила и никак не могла наговориться; даже удивлялась себе – как будто несколько лет ни с кем не разговаривала. Эти беседы заканчивались уже в коридоре, между его и ее дверями, таинственным полушепотом, чтобы не будить соседей; потом она заходила к себе и долго еще не могла уснуть.

Эта комната так и не стала ей домом; каждый раз она была здесь словно впервые и лечила эту слегка тревожную пустоту бесконечными походами в душ. Наверное, из-за этого она и боялась засыпать; долго сидела перед зеркалом, перед ноутбуком, ждала ту секунду, когда станет спокойно, когда можно будет подняться, дойти до кровати, лечь и уснуть. Она выходила на балкон, смотрела на людей, а если их не было – воображала их, и сочиняла им всем биографии; разные биографии, главное, что все они отличались от ее собственной.

5

Когда все предварительные вопросы были решены и все предварительные дела сделаны, археологи провели небольшую попойку на берегу Нила, а на следующее утро переехали на раскопки. Этот способ начинать полевую работу передали С. его египетские учителя; они рассказывали, что обычай этот восходит едва ли не к Наполеону, и что с того времени в Египте считают: нет лучшего способа взбодрить археологов, чем напоить накануне и заставить весь день думать о собственном похмелье. Проблемы жары, пыли, вони и работы отходят тогда на второй план.

От отеля до лагеря было несколько десятков километров. Историк и переводчица снова ехали в первом автобусе, вдвоем, если не считать водителя. Разговор не клеился – выехали они на рассвете, толком не спали, потом что пили, и чувствовали себя пессимистически; но тишина была чрезвычайно уютной. Удовольствие от путешествия на рассвете оказалось

<< предыдущая страница   следующая страница >>