prosdo.ru
добавить свой файл
1 2 ... 16 17


Харуки Мураками

Исчезновение слона







Повторное нападение на булочную



Я и сейчас не уверен, правильно ли поступил, рассказав жене о нападении на булочную. Хотя в таких вопросах, наверное, критерий «правильно — неправильно» бесполезен. Ведь в нашем мире неправильный выбор порой приводит к правильному результату, а выбор правильный — к результату неудовлетворительному. Можете назвать мою мысль абсурдной, пусть так, но, чтобы этого избежать, мы должны сделать так, чтобы нам не пришлось совершать вообще никакого выбора, как я, собственно говоря, и поступил. Что было, то уже случилось, чего не было, того и не было.

Когда смотришь на вещи с этой точки зрения, может статься, что и расскажешь, ни с того ни с сего, своей жене о нападении на булочную. Ну рассказал и рассказал, да и история, которую повлек за собой этот рассказ, уже случилась. А если она на чей-то взгляд и покажется странной, то я считаю, что причины нужно искать во всей ситуации, сложившейся вокруг нее. Однако, что бы я там ни считал, это ничего не меняет. Ведь это не более чем просто моя точка зрения.

Мой рассказ о нападении на булочную был вызван незначительным происшествием. Я вовсе не вынашивал мысль когда-нибудь рассказать об этом жене, да и случайным рассказом из серии «к слову сказать» это не назовешь. Пока слова «нападение на булочную» не сорвались с моих губ в присутствии жены, я и сам не вспоминал, что когда-то давно ограбил булочную.

Воспоминания о нападении на булочную были вызваны невероятным голодом. Было уже почти два часа ночи. В шесть вечера мы с женой съели легкий ужин, в полдесятого уже юркнули в постель и заснули, а в такой поздний час почему-то одновременно проснулись. А проснувшись, почти сразу ощутили, что на нас напал голод, словно ураган из «Волшебника страны Оз». Такой подавляющий, невероятный голод.


Однако в холодильнике не оказалось ничего, что можно было бы по праву именовать едой. Французская салатная заправка, шесть банок пива, две засохшие луковички, масло и дезодорирующие пластинки, вот и все. Мы поженились всего две недели назад и пока еще не выработали четких общих взглядов насчет питания. Нам и без того предстояло выяснить уйму вещей.

В то время я работал в адвокатской конторе, жена — секретарем в дизайнерской школе. Мне было двадцать восемь или двадцать девять (почему-то всегда забываю, в каком возрасте я женился), а ей меньше на два года и восемь месяцев. Наша жизнь была полна забот и суеты, словно мы были рудокопами в огромной пещере, и поэтому нам как-то и в голову не приходило запастись продуктами заранее.

Мы вылезли из кровати и переместились на кухню. Не оставалось ничего иного, как просто сесть за стол друг напротив друга. Ведь мы были так голодны, и о том, чтобы заснуть, не было и речи, а просто лежать в кровати было невыносимо, поэтому мы встали, но голод не позволял нам ничем заняться. Сложно представить, почему вдруг возникло такое острое чувство голода.

Мы с женой поочередно открывали дверцу холодильника, возлагая на него последнюю надежду, однако, сколько бы раз мы его ни проверяли, содержимое не менялось. Пиво, лук, масло, салатная заправка, дезодорирующие пластинки. Конечно, можно было бы поджарить лук на масле, но эти две ссохшиеся луковички вряд ли смогли бы наполнить голодные желудки. Ведь лук едят вместе с чем-то, да и не тот это продукт, чтобы утолить голод.

— А как насчет пластинок от запаха, поджаренных а-ля франсез? — предложил я в шутку, но, как и следовало предположить, ответом мне было ледяное молчание.

— Давай прокатимся на машине, поищем круглосуточную закусочную, — сказал я. — Поедем по автостраде, наверняка там что-нибудь найдется.


Однако жена отказалась от моего предложения. Ей не нравилась сама идея выходить из дому, чтобы поесть.

— Что-то есть неправильное в том, чтобы выходить из дому в поисках еды после двенадцати ночи, — сказала она.

В таких вещах она исключительно старомодна.

— Да, наверное, — выдавил я из себя со вздохом.

Может, в начале супружеской жизни такое случается со всеми, но подобные заявления со стороны жены казались мне настоящим откровением. Вот и сейчас, услышав ее слова, я проникся чувством, что мы испытываем какой-то особый голод, который не утолишь так просто в каком-нибудь круглосуточном ресторане на автостраде.

А что такое особый голод?

Я могу описать его как некий образ.

Раз. Я плыву по спокойному морю на маленькой лодке. Два. Смотрю вниз и вижу на морском дне верхушку вулкана. Три. Расстояние от поверхности поды до вершины вулкана кажется незначительным, однако сложно сказать, так ли это. Четыре. Вода слишком прозрачная, и ощущение расстояния может оказаться обманчивым.

Вот примерно такой образ задержался в моей голове на две-три секунды в паузе между словами жены о том, что она не хочет ехать в круглосуточную закусочную, и моим согласием «наверное». Конечно, я не Зигмунд Фрейд и не могу точно проанализировать, какой смысл нес в себе этот образ, но интуитивно сумел понять, что этот образ — из разряда откровений. Именно поэтому я, хотя голод был таким из ряда вон сильным, полумашинально согласился с ее решением (а может, декларацией) не выходить из дома ради того, чтобы поесть.

Нам ничего не оставалось, как открыть банки с пивом. Потому что пить пиво гораздо лучше, чем есть лук. Жена не особенно жалует пиво, поэтому я выпил четыре банки из шести, а она оставшиеся две. Пока я пил пиво, она, словно белка в ноябре, рыскала по кухонным полкам и на дне одного пакета нашла четыре песочных печенья. Остаток от основы для торта-мороженого, они отсырели и стали совсем мягкими, однако мы поделили их поровну и тщательно пережевали.


Однако, к сожалению, ни пиво, ни песочное печенье не оставили и следа в наших желудках, охваченных голодом — бескрайним, как Синайский полуостров, когда смотришь на него сверху. Они просто пронеслись мимо, как часть невыразительного пейзажа за окном.

Мы читали надписи на алюминиевых пивных банках, то и дело посматривая на часы, бросали взгляды на дверцы холодильника, скользили глазами по страницам вчерашней вечерней газеты, краешком открытки собирали крошки печенья со стола. Время было темным и тяжелым, словно свинцовое грузило в рыбьем брюхе.

— Впервые так есть хочется, — сказала жена. — Интересно, связано ли это как-нибудь с нашей женитьбой?

Я ответил, что не знаю. Может, связано, а может, нет.

Пока жена вновь обшаривала кухню в поисках какого-нибудь съедобного кусочка, я свесился с лодки и посмотрел вниз, на вершину подводного вулкана. Прозрачность воды вокруг лодки вызывала во мне острое ощущение незащищенности. Казалось, что глубоко в желудке разверзлась огромная пещера. Ни входа, ни выхода, просто пещера. Это странное ощущение отсутствия внутри собственного тела, реальное ощущение того, что «отсутствие» существует, чем-то напоминало паралич от страха, когда забираешься на самую макушку высокого шпиля. Для меня стало открытием, что голод и боязнь высоты в чем-то схожи.

Вот в этот самый момент я и подумал, что прежде мне приходилось испытывать похожее чувство. ТОГДА я тоже был голоден, как и сейчас. Это же…

— Нападение на булочную, — выпалил я, не раздумывая.

— Какое нападение на булочную? — без промедления спросила жена.

Так я начал вспоминать о нападении на булочную.


— Когда-то очень давно я ограбил булочную, — объяснил я жене. — Это была небольшая и ничем не примечательная булочная. Да и хлеб ни вкусным, ни невкусным не назовешь. Обычная городская булочная, каких полно в городе. Она находилась посреди торгового квартала, хозяин сам пек хлеб и сам его продавал. Такая маленькая булочная. Когда заканчивался весь хлеб, испеченный с утра, она закрывалась.

— И зачем тебе понадобилось грабить такую булочную?

— Грабить большую булочную не было смысла. Хлеб нужен был нам, чтобы утолить голод, мы вовсе не охотились за деньгами. Мы были налетчиками, а не ворами.

— Мы? — переспросила жена. — Кто это «мы»?

— Был у меня дружок в то время, — ответил я. — Лет десять уже прошло. Мы были тогда совсем нищими, денег не было, даже чтобы зубной порошок купить. Не говоря уже о еде, которой все время недоставало. Поэтому, чтобы заполучить еду, мы с ним всякие скверные штуки вытворяли. В том числе и на булочную напали.

— Что-то я не понимаю, — сказала жена и пристально посмотрела на меня. Ее глаза будто искали бледнеющую на утреннем небе звезду. — Зачем было это делать? Почему вы не работали? Ведь хотя бы на хлеб-то можно было заработать? Как ни крути, это проще, чем грабить булочную.

— Не хотелось работать, — сказал я. — Мы тогда это точно для себя решили.

— А разве сейчас ты не работаешь? — спросила жена.

Я кивнул и сделал глоток пива. А затем потер глаза внутренней стороной запястья. От очередной банки пива стало клонить в сон. Сон, пытаясь перебороть голод, стал просачиваться в мое сознание, словно жидкая грязь.


— Меняется время, меняется атмосфера, меняется мировоззрение, — сказал я. — Слушай, давай-ка спать. Завтра обоим рано вставать.

— Не хочу я спать. Расскажи про ограбление булочной, — сказала жена.

— Неинтересная история, — сказал я. — По крайней мере, не такая интересная, как ты ожидаешь. Без приключений.

— Но все удачно сложилось?

Я сдался и потянул за кольцо очередной банки. У жены ведь такой характер, начнет спрашивать — не успокоится, пока все до конца не выяснит.

— Можно сказать, что удачно, а можно сказать, и нет, — ответил я. — В конечном итоге мы получили столько хлеба, сколько хотели, но никого так и не ограбили. Прежде чем мы попытались отобрать хлеб, хозяин булочной сам его нам дал.

— Просто так?

— Нет, не просто так. В этом-то вся загвоздка, — сказал я, покачав головой. — Булочник был без ума от классической музыки, и как раз в тот самый момент он слушал в своей булочной увертюры Вагнера. И вот он предложил нам сделку: если спокойно дослушаем до конца эту пластинку, то сможем унести столько хлеба, сколько захотим. Мы переговорили с приятелем и пришли к такому выводу: с нас не убудет, если нужно просто послушать музыку. В буквальном смысле это не является работой, и вреда от этого никому не случится. Поэтому мы убрали тесак и нож в дорожную сумку, уселись на стул и вместе с булочником стали слушать увертюры к операм «Тангейзер» и «Летучий голландец».

— А потом получили хлеб?

— Да. Затолкали в сумку почти весь хлеб, который был в булочной, и унесли с собой, а потом дня четыре или пять только им и питались, — сказал я и еще отпил пива.


Словно беззвучные волны от землетрясения на морском дне, сон настойчиво покачивал мою лодку.

— Конечно, на тот момент мы достигли своей цели, заполучив хлеб, — продолжал я. — Как ни крути, этот случай преступлением не назовешь. Своего рода обмен. Мы послушали Вагнера и взамен получили хлеб. С юридической точки зрения — что-то вроде торговой сделки.

— Но ведь слушать Вагнера — это не труд, — сказала жена.

— Вот именно, — подтвердил я. — Если бы булочник потребовал от нас помыть посуду или протереть окна, то мы бы наотрез отказались и просто отобрали бы у него хлеб. Однако булочник ничего такого не просил, он просто предложил нам послушать пластинку Вагнера. Что я, что мой дружок — мы оба пришли в замешательство. Кто же мог представить себе, что речь зайдет о Вагнере. Но это стало для нас вроде проклятия. Сейчас я думаю, что мы должны были отказаться от его предложения и, как и планировали сначала, пригрозить ему ножами и просто отобрать хлеб. Тогда бы никаких проблем не возникло.

— А возникли какие-то проблемы?

Я опять потер глаза внутренней стороной запястья.

— Ну да, — ответил я, — однако это не какая-нибудь конкретная проблема, различимая глазом. Тот случай стал рубежом, за которым все начало медленно меняться. А изменившись единожды, уже больше не стало прежним. В результате я вернулся в университет, успешно его закончил, работая в адвокатской конторе, стал готовиться к экзамену по праву. Познакомился с тобой, женился. Ситуация, в которой я мог бы повторно напасть на булочную, осталась позади.

— И вся история?

— Да, вся, — сказал я и допил пиво.


Теперь все шесть банок стояли пустые. В пепельнице валялись шесть колец от банок, словно оброненная русалкой чешуя.

Однако на самом деле неправдой было бы сказать, что ничего не изменилось. Произошло несколько конкретных вещей, видимых невооруженным глазом. Просто не хотелось рассказывать об этом жене.

— А что теперь делает твой дружок? — спросила жена.

— Не знаю, — ответил я. — Почти сразу после того случая наши пути разошлись. И с тех пор мы больше не встречались. Я не знаю, что он теперь делает.

Некоторое время жена молчала. Думаю, она уловила в моей интонации какую-то недоговоренность. Однако не сказала об этом ни слова.

— Но непосредственная причина того, что ваша дружба закончилась, была в том самом нападении на булочную?

— Наверное. Шок от этой истории оказался намного сильнее, чем может показаться со стороны. Мы несколько дней после того только и говорили, что о связи хлеба и Вагнера. Обсуждали, правильный ли выбор сделали. Однако к общему мнению так и не пришли. Если здраво рассуждать, наш выбор был верным. Мы никому не навредили, каждая сторона оказалась, в общем-то, удовлетворена. Ради чего так поступил булочник, я и сейчас не могу понять. В любом случае, он преуспел в деле пропаганды Вагнера, а мы смогли наесться хлеба от пуза. И при всем этом мы чувствовали, что совершили какую-то серьезную ошибку. Ошибка, смысла которой мы так и не поняли, отбросила тень на нашу жизнь. Поэтому я и использовал слово «проклятие». Без сомнения, это нечто вроде проклятия.


следующая страница >>