prosdo.ru
добавить свой файл
1 ... 19 20 21 22 23
часть ее костюма полетела прочь.


– А СЕЙЧАС СКАЖИ ЧТО-НИБУДЬ НЕОЖИДАННО! СКАЖИ, КОГДА БУДЕШЬ УХОДИТЬ С АВАНСЦЕНЫ. ШЕПОТОМ, ЧЕРЕЗ ПЛЕЧО. ВСЕ, ЧТО ПРИДЕТ ТЕБЕ В ГОЛОВУ. ТИПА КАРТОШКА ДРЮЧИТ ЛУКОВИЦУ!

– картошка дрючит луковицу! – прошипела она.

– НЕТ! НЕТ! СКАЖИ ЧТО-НИБУДЬ СВОЕ!

– потаскуха лижет яйца! – выдала она.

я чуть не обкончался и поскорее налил еще виски.

– А ТЕПЕРЬ БЕЙ НАПОВАЛ! МОЧИ! СРЫВАЙ ЭТИ ЧЕРТОВЫ СТРИНГИ! ДАЙ МНЕ ЗАГЛЯНУТЬ В ЛИЦО ВЕЧНОСТИ!

она обнажилась, вся спальня была в огне.

– ДВИГАЙСЯ БЫСТРЕЕ! БЫСТРЕЕ! БУДТО ТЫ СХОДИШЬ С УМА! ПОЛНЫЙ ОТРЫВ!

у нее получалось, на какое-то время я лишился речи и замер, истлевшая сигарета обожгла мне пальцы.

– СМУТИСЬ! – заорал я. она выполнила.

– ТЕПЕРЬ МЕДЛЕННО, МЕДЛЕННО, МЕДЛЕННО ДВИГАЙСЯ КО МНЕ! ЕЩЕ МЕДЛЕННЕЕ, МЕДЛЕННЕЕ. ЗА ТОБОЙ МОЩЬ ЦЕЛОЙ ТУРЕЦКОЙ АРМИИ! ИДИ НА МЕНЯ МЕДЛЕННО! О ГОСПОДИ!

я уже был готов прыгнуть на сцену, когда она прошептала: «потаскуха лижет яйца», но сдержался, выпил на посошок, попрощался и свалил, дома я принял душ, побрился, вымыл посуду, взял с собой пса и поспешил на автобусную остановку.

Мириам была вымотана.

– ужасный день, – жаловалась она. – одна из наших дур смазала все печатные машинки, и они перестали работать, вызвали мастера, он пришел и стал орать на нас: «какого черта вы тут смазывали!» потом Коннерс насел на нас, чтобы мы наверстали упущенное время, у меня пальцы просто онемели от этих гребаных клавиш!

– ничего, милая, – успокаивал я, – сейчас ты примешь горячую ванну, выпьешь чуть-чуть и придешь в норму, у меня там в духовке картошечка томится, потом я поджарил мясца с помидорчиками и, как ты любишь, горячие французские булки с чесночком.

– господи, я вымоталась, как ломовая лошадь! мы пришли домой. Мириам рухнула в кресло и

сбросила туфли, я принес ей выпивку, она тяжело вздохнула и, глядя в окно, произнесла:

– какие красивые эти плети душистого горошка, особенно когда сквозь них пробиваются солнечные лучи!


она была просто доброй девчушкой из Нью-Мексико.

ну а с Рени я виделся еще несколько раз после той встречи, но это было уже не то. так наше знакомство ни во что и не вылилось, во-первых, я опасался, что соседи настучат Мириам, и во-вторых, наши отношения строились на постулате, что я воспринимаю Рени только как артистку и леди, в чем мы друг друга и убедили, поэтому любая сексуальная активность немедленно разрушила бы строго беспристрастные отношения артиста и критика и неминуемо привела бы к банальной склоке, а то, как оно складывалось, было даже забавней и перверсивней обычной постельной гимнастики, но спалился я не на Рени, а на пухлой домохозяйке – жене автомеханика, что проживала в доме позади нашего, как-то часов в 10 утра она заявилась одолжить то ли кофе, то ли сахару, то ли еще чего-то там. на ней была свободная ночнушка, и когда она склонилась над шкафчиком, чтобы отсыпать кофе или чего она там хотела, пухлые сиськи просто вывалились наружу.

это было грубо сработано, она смутилась и покраснела, во мне все закипело, я чувствовал себя так, будто в меня вкачали тонны энергии и она забродила во мне в поисках выхода, в следующее мгновение мы уже тискались в объятиях, я давился парными прелестями и представлял себе ее мужа, который в этот момент заезжает на своей тележке под какую-нибудь машину и, сыпля проклятиями, орудует замасленным гаечным ключом, потом я уволок сладкую пышку в спальню и выпустил из себя забродившую дурь, получилось неплохо, только было странно наблюдать, как этот пончик забирается в ванну вместо Мириам, потом она ушла, мы так и не сказали друг другу больше ни слова, кроме тех первых, когда я открыл дверь и она попросила чего-то там одолжить – то ли кофе, то ли сахару или чего она там хотела, скорее всего, она пришла одолжить меня.

через пару дней, поздно ночью, Мириам, подвыпив, вдруг заявила:

– я слышала, ты потягиваешь эту толстушку с заднего дома?

^- ну, не такая уж она и толстушка.


– отлично, только я не намерена это терпеть, я вкалываю, а он развлекается, все, уходи.

– до утра-то можно остаться?

– нет.

– да куда я сейчас пойду?

– хоть к чертям собачьим!

– и это после того, что было между нами?

– и это – после того, что было между нами!

я попытался как-то смягчить Мириам, приласкать, но это только пуще разозлило ее. благо сборы были неутомительны, все, чем я владел, уместилось в небольшом картонном чемодане, повезло мне и с жильем, у меня оставались кое-какие деньжата, и я снял приличную комнатуху на Кингсли-драйв за вполне разумную плату, я тогда долго гадал, как это Мириам вычислила меня и эту пампушку и совсем проигнорировала отношения с Рени. но потом до меня дошло, дело в том, что все они там дружили, они постоянно общались или непосредственно, или телепатически, или еще каким хитрым способом, который мужчинам и неведом, достаточно было малейшего намека, любой маломальской информации, и все – мужик спекся.

иногда, проезжая по Западной авеню, я примечал афишу ночного клуба, там значилась и Рени Фокс, только ее имя не было заглавным, имя первой артистки красовалось неоновыми буквами, а уже ниже среди еще парочки других имен была и Рени. я так и не посетил это заведение.

а вот с Мириам мне довелось еще раз увидеться возле магазина с дешевыми товарами, она была с собакой, завидев меня, пес стал прыгать и рваться, я подошел и приласкал его.

– ну хоть кто-то по мне скучает, – сказал я Мириам.

– да я знаю, я даже пыталась как-то вечером привести его к тебе повидаться, уже хотела нажать звонок, когда из-за двери послышался визг очередной твоей сучки, чтобы не отрывать тебя, мы ушли.

– у тебя очень богатое воображение, никого у меня не было.

– у меня нормальное воображение.

– знаешь, иногда я бываю в этих местах…

– нет, не надо, у меня есть отличный друг, у него хорошая работа! он не боится трудиться!


и с этими словами она повернулась и пошла прочь, женщина и собака уходили из моей жизни со всеми ее заботами и на прощание вихляли своими попами, а я стоял на краю тротуара и смотрел на проходивших мимо людей, пока не остался совсем один, светофор горел красным, а когда зажегся зеленый, я пересек эту жестокую улицу.

мой друг – по крайней мере, я считаю его своим другом – один из лучших поэтов нашего времени, так вот: он впал в отчаяние у себя в Лондоне, с приступами отчаяния были знакомы еще древние греки и древние римляне, это может случиться с человеком в любом возрасте, но самым вероятным временем проявления этой напасти надо считать закат четвертого десятка, когда вам уже под полтинник, на мой взгляд, это следствие застоя – отсутствия движения, всевозрастающей нехватки треволнений и удивления, я называю такое состояние – ПОЗИЦИЯ ЗАМОРОЖЕННОГО, хотя слово ПОЗИЦИЯ здесь не очень подходит, зато такое сравнение позволяет нам взглянуть на труп с некоторой долей юмора, иначе просто не разогнать сгущающийся мрак, любой может оказаться в позиции замороженного, основным индикатором этого служат такие плоские фразы, как: «я не могу это больше выносить!», или: «да провались оно все пропадом!», или: «ну, привет Бродвею», но у большинства это быстро проходит, и человек возвращается к своей обычной жизни – лупит жену и тянет свои табельные часы на работе.

а вот моему другу не удалось задвинуть замороженного парня подальше под кушетку, как старую детскую игрушку, ах, если бы! он обращался к докторам по всему свету – в Швейцарии и Франции, Германии, Италии, Греции, Испании, в той же Англии, но эскулапы ничем не могли помочь, один выгонял у него глистов, другой тыкал иглами – тысячи тонких игл покрывали его руки, шею, спину, «может, это как раз оно, – писал мне друг, – может, иглы и помогут», из следующего письма я узнал, что он попытался обратиться к какому-то знахарю ву-ду. наконец он написал, что уже ничего не хочет, позиция замороженного победила, один из лучших поэтов современности намертво прилип к своей кровати в крохотной грязной лондонской комнатенке, голодный, едва перебивающийся редкими подачками, он сутками таращился в потолок, не способный ни написать, ни вымолвить ни единого слова, и ему было абсолютно наплевать, сможет он это преодолеть или нет. а ведь его знал весь мир.


я очень хорошо понимаю этого великого поэта, который так глупо плюхнулся в вонючую бочку с дерьмом, как это ни странно, но, сколько себя помню, я всегда был такой – я с рождения нахожусь в позиции замороженного, сразу вспоминается, как мой отец, мрачный и трусливый злыдень, лупил меня в ванной комнате своим кожаным ремнем для правки бритвы, папаша бил меня регулярно, я был зачат вне брака, и мужику пришлось жениться, и теперь все свои беды он связывал с моим появлением на свет, он любил напевать себе под нос: «когда я гулял холостой, в карманах звенели монеты!» но пел он редко, так как большую часть свободного времени был занят моим воспитанием-наказанием, и годам к семи-восьми он почти вбил в меня это чувство вины, я же не понимал истинной причины моего истязания, и он очень изощренно выискивал всякие поводы, в мои обязанности входило подстригать один раз в неделю наши лужайки – перед и за домом, сначала я проходился с газонокосилкой вдоль лужайки, затем поперек и потом ножницами подравнивал края, и если я пропускал хоть одну несчастную травинку, не важно где, перед домом или на заднем дворе, – за одну пропущенную травинку он порол меня до полусмерти, после экзекуции я должен был идти и поливать подстриженные газоны, в то время как все остальные ребята играли в бейсбол или футбол и имели шанс вырасти нормальными людьми, да, это был великий момент, когда мой папаша растягивался на лужайке и сверял уровень подстриженной травы, и всегда он умудрялся найти хоть одну пропущенную травинку, «есть! я вижу ее! одна пропущена! ты пропустил одну!» затем он подскакивал и орал в окно ванной комнаты, где всегда во время этой процедуры находилась моя мать – образцовая немецкая фрау:

– ОН ПРОПУСТИЛ! Я НАШЕЛ! НАШЕЛ!

из ванной доносился голос матери:

– ах, как же это он пропустил! какой стыд! ПОЗОР!

вскоре я поверил, что и она винит меня во всех своих невзгодах.

– МАРШ В ВАННУЮ! – командовал папаша. – В ВАННУЮ!

я шел в ванную, спускал штаны, и экзекуция начиналась, но, несмотря на ужасную боль, я оставался совершенно равнодушным к тому, что со мной происходило, действительно, для меня это ничего не значило, я не испытывал к родителям никакой привязанности и поэтому их жестокость не была для меня попранием любви, или справедливости, или уважения, вот что для меня было настоящей проблемой, так это плач, я не хотел, чтобы они видели и слышали мой плач, для меня это было унижением, как и косьба и полив лужаек, как и получение подушки, на которой я должен был сидеть за ужином после очередной порки, я не желал сидеть на подушке и всеми силами старался задавить в себе плач, и вот однажды я решил, что все – с плачем покончено, единственное, что теперь было слышно из ванной, это свист и удары кожаного ремня по моей голой жопе, я слушал этот причудливый, мясистый и жутковатый звук и таращился на кафель, слезы текли ручьями, но я так и не пикнул, отец не выдержал и прервал порку, обычно он отвешивал по пятнадцать – двадцать ударов, но теперь остановился где-то на семи-восьми. с криком: «мать, слышь, мать!» – он выскочил из ванной.


– я думаю, наш сын придурок! он не ревет! я порю его, а он не ревет!

– ты думаешь, он дурачок, Генри?

– да, мамочка.

– ах, какой позор!

это было первое явственное проявление замороженного парня, я и сам ощущал, что со мной что-то не так, но я-то не считал себя придурком, я просто никак не понимал, как это другие люди могут, например, мгновенно рассердиться, впасть в ярость, а потом так же легко позабыть о своем негодовании и тут же стать совершенно довольными и радостными, и еще как это они так искренне и живо всем интересуются, когда все вокруг – сплошная глупость.

я не отличался ни в спорте, ни в играх со сверстниками, но это потому, что у меня не было времени тренироваться, на самом деле я не был неженкой и иногда, вдруг, у меня получалось что-то лучше, чем у всех остальных, но и это меня нисколько не волновало, вспоминаю свою первую драку с соседским мальчишкой, я так и не смог разозлиться на него, я просто махал кулаками, я же был замороженным, я не мог понять ГНЕВ и ЯРОСТЬ своего противника, вместо того, чтобы попытаться побить забияку, я всматривался в искаженное гневом лицо, отмечал странные манеры и был весьма озадачен его разъяренностью, иногда я наносил ответные удары, но чтобы только удостовериться, что могу это сделать, а потом снова впадал в ступор.

и тогда мой отец выскочил из дома и заорал:

– все! бой окончен! конец! капут! пацаны боялись моего родителя, и они бросились наутек.

– ты не мужчина, Генри, – сказал мне отец. – тебя снова побили.

я молчал.

– мать, наш сын снова позволил этому Чаку Слоану побить себя!

– наш сын?

– наш, наш!

– какой стыд!

без сомнения, это отец распознал во мне замороженного человека, и он извлек из этой ситуации максимум выгоды для себя, «детей должно быть всегда видно, но никогда не слышно!» – заявлял он. меня это вполне устраивало, сказать мне было нечего, и ничего меня не интересовало, я был замороженный тогда, потом и навсегда им и остался.


пить я начал лет с семнадцати вместе с парнями постарше, которые шлялись по улицам и грабили заправочные станции и винные магазинчики, они принимали мое всеобъемлющее отвращение за проявление бесстрашия, а то, что я никогда ни на что не жаловался, относили к необычайной храбрости, я был довольно популярен в компании, но и это меня никак не расшевелило, я жил в своем замороженном мире, во время попоек передо мной выставляли большое количество бутылок – виски, пиво, вино, – я пил все подряд, но ничего меня не забирало по-настоящему, я и захмелеть-то не мог, как все остальные, одни валились замертво на пол, другие дрались, третьи пели, четвертые бахвалились, а я сидел себе тихонько за столом и осушал стакан за стаканом, и с каждым выпитым стаканом я все дальше и дальше отдалялся от компании, ощущая себя потерянным, но без надрыва и муки, просто электрический свет, голоса, тела, и ничего больше.

тогда я еще жил с родителями, в стране бушевала Великая депрессия, 1937 год, найти работу семнадцатилетнему пацану было нереально, и я возвращался домой чисто в силу привычки и стучал в дверь.

однажды ночью мама открыла смотровое окошечко в двери и закричала:

– он пьяный! он снова пьяный!

из дальней комнаты послышался голос отца:

– что? снова пьяный?

вскоре возле смотрового окошка появилась физиономия папаши:

– я не хочу тебя пускать, ты опозорил как свою мать, так и свою родину.

– здесь холодно, откройте, или я выломаю дверь, я хочу войти, больше мне ничего не надо.

– нет, сынок, ты недостоин моего дома, ты опозорил как свою мать, так и…

я обошел дом и с разбегу атаковал плечом заднюю дверь, в моих действиях не было злости, только простой расчет, как в математике, – у вас есть цифры и формулы, и вы работаете с ними, я врезался в дверь, но она не открылась, зато прямо по центру образовалась большая трещина, и, похоже, защелка наполовину выбилась, я снова отошел и приготовился к атаке.


– ладно, входи, – отступился отец.

я вошел, но как только увидел их лица – пустые картонные лица безумного кошмара, – мой желудок, переполненный алкогольным коктейлем, взбунтовался, меня стало тошнить, и я блеванул прямо на их чудный половик с изображением древа жизни, все, что было выпито, вылилось на древо жизни.

– ты знаешь, как поступают с собакой, которая нагадила на ковер? – спросил отец.

– нет, – ответил я.

– ее тыкают носом прямо в дерьмо, чтобы она больше так не делала!

я промолчал, отец подошел ко мне и ухватил за загривок.

– ты – нагадившая собака, – заявил он. я опять промолчал.

– теперь ты знаешь, как поступают с нашкодившей собакой?

он стал пригибать мою голову к блевотине, покрывавшей древо жизни.

– ее тыкают носом прямо в дерьмо, чтобы впредь неповадно было!

мать – образцовая немецкая фрау – в ночной Рубашке стояла в стороне и молча наблюдала за нами. по молодости у меня возникала идея, что вообще-то мама на моей стороне, но это была абсолютно ложная идея, приобретенная еще со времен общения с ее сосками, да к тому же и стороны-то моей никогда не было.

– слушай, папа, – сказал я, – кончай!

– нет-нет, ты знаешь, как поступают с плохими собаками!

– я прошу тебя, прекрати.

но он продолжал давить мне на загривок, все ниже, ниже, ниже, мой нос был уже почти в блевотине, так как я слыл замороженным, я не спешил, но «замороженный» означает твердость, а не мягкость, я стоял раком и соображал, получалось, что у меня нет никакого желания и отсутствуют какие-либо причины, чтобы уткнуться носом в свою собственную блевотину, ну, если бы у меня возникло желание или это было для чего-нибудь нужно, тогда я бы сам сунул свой нос хоть в бочку с говном, для меня это не было вопросом, скажем, ДОСТОИНСТВА, или ЧЕСТИ, или ГНЕВА, просто, исходя из расчетов моей специфической математики, получалось, что мне это не надо, я чувствовал, если воспользоваться моим любимым термином, отвращение.


– прекрати, – сказал я. – последний раз прошу: прекрати!

отец навалился еще сильнее – мой нос коснулся блевотины, тогда я из приседа, с разворота провел шикарный, полномасштабный апперкот, я припечатал его мощно и точно в подбородок, отец отлетел и тяжело, неуклюже рухнул на диван, империя зла была разгромлена в говно, хрясь! руки в стороны, глаза как у очумевшего от страха животного, животного? да, теперь он был в роли собаки! я подошел ближе, встал в стойку и стал ждать, когда он поднимется, но он не шевелился, он просто таращился на меня и не собирался вставать, при всей своей агрессивности, мой отец был обыкновенным трусом, но и это не стало для меня сюрпризом, я только подумал, что если мой отец трус, возможно, и я тоже трус, но так как я был прежде всего замороженным, то не испытал по этому поводу никаких мук. мне на все было наплевать, даже когда мать набросилась на меня и с воплями «ты ударил своего ОТЦА!» начала царапать мне лицо своими ногтями, я не дрогнул, она царапалась и визжала: «ты ударил своего ОТЦА! ты ударил своего ОТЦА!» я просто повернулся так, чтобы ей было удобней царапаться, полосовать мою морду ногтями, блядская кровь вытекала из ран, струилась по шее, заливала рубашку и забрызгивала облеванное древо жизни причудливыми протуберанцами, я ждал, не выказывая никакого интереса к происходящему.

– ты ударил своего ОТЦА! – царапания пошли на убыль.

я ждал, мать остановилась, затем принялась снова:

– ты… ударил… своего отца… своего отца…

– ты закончила? – спросил я.

наверное, это были первые мои слова, адресованные матери за последние десять лет, не считая «да» и «нет».

– да, – ответила мама.

– иди в свою комнату, – раздался голос отца с дивана. – увидимся утром, утром я поговорю с тобой!

но к утру он тоже стал ЗАМОРОЖЕННЫМ – и, я так понимаю, не по своей воле.

я часто позволял блядям и шлюхам царапать мне лицо, как это сделала моя мать, и это отвратительная привычка; быть замороженным не означает полностью отпускать вожжи, и, кроме того, дети, старушки и даже сильные мужики частенько вздрагивали, глянув на мое лицо, но в качестве продолжения, а я не перестаю верить, что истории про замороженного мальчика интересуют меня больше, чем вас (интерес: математический способ классификации), и я попытаюсь вскорости прекратить их распространение, черт, мне кажется очень смешной одна история (юмор: математический метод классификации, и я отношусь к этому очень серьезно), которая произошла во времена моего пребывания в лос-анджелесской хай-скул, кажется, в 1938(?)… 1937(?)… ну, где-то так… а может, и в 1936(?) году, там любому парню предлагалось на выбор посещать либо спортивный класс, либо класс военной подготовки, без всякого интереса к военному делу я выбрал класс военной подготовки, дело в том, что в то время все мое тело покрывали огромные гнойные фурункулы, ну, естественно, все приличные парни записывались в спортивный класс, а всякие уроды, слабаки и придурки – в класс военной подготовки, получалось, что такому замороженному, как я, там самое место, тогда еще войной только попахивало, а Гитлер представлялся всем смешным идиотом, каким его изображал Чарли Чаплин.


но основной причиной, почему я оказался на плацу, была армейская форма, в ней мои фурункулы были меньше всего доступны постороннему взгляду, а в спортивной форме они были бы видны во всей своей красе, что касается меня, то мои гнойники меня не волновали, мои гнойники тревожили других, для человека в пещере, ну, такого замороженного, как я, фурункулы ничего не значат, а то, что для огромной массы людей они приобретают важное значение, это не в счет, быть замороженным не значит отрываться от реальности, быть замороженным означает оставаться твердым, а все остальное – безумие.

поэтому там, где есть возможность прикрыть свою жопу от прямого попадания, должно ее прикрывать, мне с моими сочащимися фурункулами не улыбалось быть пугалом для богатеньких маменькиных сынков, и я надел военную форму, но на военную подготовку мне было насрать, я оставался замороженным.

и вот наступил день, когда наш гребаный батальон выстроился на плацу, вся школа собралась поглазеть на соревнования по ружейным приемам, трибуны заполнены, и я – рядовой – выполняю в общем строю команды нашего лейтенанта, стоит неимоверная жара, но я, как всегда, заморожен^ я просто выполняю команды, и скоро из целого батальона на плацу остается только половина, затем только четверть, и вот уже всего процентов десять, а я все еще в строю, отвратительные красные фурункулы покрывают мое лицо, для лица нет формы, жара, жара, я пытаюсь заставить себя ошибиться, сделай ошибку, сделай ошибку, всего одну ошибку… но я непревзойденный мастер механических действий, нет ничего другого, что бы я мог делать лучше, чем оставаться безучастным, но именно поэтому я и не мог допустить ошибку, еще одно свойство замороженного типа! и вот нас осталось на плацу только двое – я и мой приятель Джимми, ну, Джимми говнюк, ему это нужно, он стремится к победе, так я думал, продолжая выполнять команды, но Джимми облажался, это случилось на команде «оружие к ноге!», нет, она прозвучала так: «оружие… – затем была пауза, и потом только: – к ноге!» у меня нет желания в деталях вспоминать этот маневр и даже на мгновение становиться вшивым солдатом, просто скажу, что нужно было в итоге закрыть затвор, как бы дослав патрон, но Джимми, за которого все болели и переживали, облажался, уж больно он разволновался и сделал с затвором что-то не так. и я остался стоять на плацу один, фурункулы выпячивались из-под моего наглухо застегнутого темно-коричневого воротничка, фурункулы покрывали всю мою голову, они были даже на макушке под волосами, на солнцепеке было жарко, но я стоял совершенно безучастный – ни счастлив, ни опечален, ничего, просто стоял на солнцепеке, на трибунах заохали девчонки, огорченные за своего бедного Джимми, а его мать с отцом опустили головы, не понимая, как же это могло так случиться, даже я умудрился подумать: «эх, бедняга Джимми!» но на этом моя мысль иссякла, старикана, который вел военную подготовку, звали, кажется, полковник Маггет, всю свою жизнь он посвятил армии, полковник подошел ко мне, чтобы прикрепить медаль к моей гимнастерке, от которой все тело жутко зудело, лицо старика было очень печальным, ужасно печальным, он считал, что я оказался не на должном месте, что парень просто пустоголовый чурбан, а я держал его за старого психа, он нацепил на меня медаль и протянул руку Для пожатия, я протянул свою и улыбнулся, настоящий солдат никогда не улыбается, но своей улыбкой я хотел сказать ему, что понимаю происходящее безобразие, но, мол, произошло оно не по моей воле, после рукопожатия я зашагал к своей роте, отряду, или взводу, или как там еще это называется, наш лейтенант приказал строиться, мы встали по стойке «смирно», и тут произошло то, во что трудно поверить, фамилия Джимми была типа Хэдфорд, или как-то так. и вот лейтенант, стоя перед строем, сказал:


– хочу поздравить рядового Хэдфорда с тем, что он почти победил в конкурсе по ружейным приемам.

затем последовала команда «вольно!» и за ней «разойдись!»

все парни собрались возле Джимми и поздравляли его. мне никто ничего не сказал, потом я видел, как к Джимми подошли его родители и стали по очереди обнимать, моих родителей не было среди зрителей, я оставил ружье и пошел прочь из студенческого городка, оказавшись на улице, я снял медаль и долго нес ее в руке, потом без всякой мстительности, или ярости, или злорадства, без всякой ненависти или какой другой причины я бросил медаль в сточную канаву напротив магазина, несколько лет спустя Джимми сбили над Ла-Маншем, его бомбардировщик загорелся, и Джимми приказал своему экипажу прыгать с парашютами, а сам попытался дотянуть до берега, но ему это не удалось, а я в это время жил в Филадельфии как негодный к военный службе по слабоумию и ебал 300-фунтовую шлюху, которая выглядела как свиноматка. Она так скакала подо мной, так потела и пердела, что у моей кровати сломались все четыре ножки.

я могу болтать и болтать, преподнося вам случаи из жизни замороженного, возможно, у вас сложилось впечатление, что я никогда не тревожился, или не сердился, или никогда не кипел ненавистью, или не питал надежды, или что я никогда не радовался, нет, я не ставил своей целью представить себя исключительно бесстрастным и бесчувственным чурбаном, просто как-то даже подозрительно, что мои чувства, мои мысли так сильно разнятся и не стыкуются с чувствами и мыслями других людей, и по-видимому, уже больше никогда не состыкуются, попробуйте не заснуть, и я закончу болтовню выдержкой из письма моего друга-поэта из Англии, который описывает свой опыт как замороженного человека, вот что он мне пишет:

"…я в аквариуме, понимаешь, в огромном аквариуме, но мои плавники недостаточно мощные, чтобы орудовать в этом здоровенном подводном городе, я делаю все, что могу, однако чудес не бывает, я уже не знаю, что предпринять, как вырваться из этого тупого оцепенения, где взять силы для воодушевления? я не могу писать, не могу ебать, ни хуя! пить не могу, есть не могу, забалдеть не могу, сплошное тупое оцепенение, сплошной мрак, и нет пути к спасению, я впал в безвременную спячку, пришла долгая беспроглядная ночь, я привык к солнцу, к средиземноморской яркости и блеску, привык жить на склоне гребаного вулкана, как в Греции, где полно света, людей и даже того, что принято называть любовью, а теперь ничего, взрослые лица, молодые лица, кивания, рукопожатия, приветствия, ох, холодная пустота, старый поэт тычет клюшкой в воды Стикса, зловоние, от докторов прямиком в больницу с анализами кала и мочи, и всегда один и тот же результат – печень и поджелудочная железа увеличены, но никто не знает, что же делать, только я знаю, остается единственное средство: побыстрее свалить из этой клоаки и найти себе мифическую юную деву – нежную и покладистую, которая будет заботиться обо мне и исполнять все мои прихоти, будет спокойной и тихой, немногословной, но где же ее такую найдешь? и сумею ли я дать ей то, чего она от меня захочет? может, и сумел бы, а? не исключено, что лишь это мне сейчас и нужно, только где найти? хотел бы я снова стать сильным, чтобы все начать заново, снова засесть за бумагу и писать еще тверже, чище и резче, чем прежде, но что-то ушло из меня, и я не живу, а просто тяну время, черно-розовое небо к 4.40 пополудни багровеет, город ревет за окном, волки воют в зоопарке, тарантулы жмутся к скорпионам, пчелиная матка оплодотворяется трутнями, мандрил злобно рычит, швыряясь грязными бананами и яблоками в бесноватых детей, что дразнят его. если бы я собрался умирать, то приехал бы в Калифорнию, за Л.-А., еще южнее – куда-нибудь на побережье, поближе к Мексике, но это лишь мечта, мне приходят письма из Штатов от поэтов и писателей, которые побывали у нас, по эту сторону Атлантики, и они в один голос утверждают, как им было отвратно снова возвращаться домой, какое это мерзкое место и т. д. не знаю, финансово мне этого в любом случае не потянуть, все мои, так сказать, меценаты здесь, и они оставят меня, если я вернусь, они предпочитают быть со мной более или менее в прямом контакте, но ты прости меня за смертельную тупость этого письма, я просто опустошен и ничего не могу с этим поделать, ни злости, ни вдохновения, просто таращусь на счета от докторов и еще целый ворох каких-то счетов, пялюсь на черное небо, черное солнце… может, что-нибудь и изменится в скором времени… вот так-то вот. тра-ла-ла. давай обойдемся без слез, твое здоровье, подпись: X" (широко известный поэт… редактор).


мой лондонский друг рассказал о замороженности намного лучше, чем я, и мне остается лишь добавить, что хорошо, очень хорошо понимаю его. и пусть брызжущие задором оптимисты осудят нас, пусть попрекают за медлительность, позорную леность и жалость к самим себе, но все это абсолютно не про нас, и только замороженный человек в клетке может просечь эту тему, но мы, черт возьми, должны вылезти вон из кожи и ждать, чего ждать? будем здоровы, друзья! даже у карлика бывает эрекция, а я Матео Платч и Никлое Комбац в одном лице, и только моя крохотная дочурка Марина может подарить мне свет в яркий полдень, ибо солнце онемело, а на площади у вокзала сидят кружком старики и смотрят на голубей, сидят кружком час за часом и смотрят на голубей, и смотрят, и смотрят, и ничего не видят, я – замороженный, но плакать могу, и по ночам мы обливаемся потом, продираясь сквозь глупые сны. и выход только один, тра-ла-ла. ла-ла. ла.

я встретил ее в книжном магазине, на ней были коротенькая узкая юбка и туфли на грандиозных каблуках, пышная грудь просматривалась даже сквозь свободного кроя блузку, которая была небесно-голубого цвета, а вот лицо у нее казалось слишком заостренным и очень строгим, никакой косметики, нижняя губа немного косит, но с таким телом можно было простить массу мелких недостатков, конечно, было очень странно, что рядом с ней не маячил грозного вида бычара. потом я увидел ее глаза – боже, мне показалось, что у них не было зрачков, сплошная бездонная тьма, я скользил взглядом по изгибам ее тела – сверху вниз, сверху вниз, снова и снова… вот она нагнулась за книгой, вот потянулась за другой… ее коротенькая юбка приподнималась, обнажая перед моим взором сказочно толстые ляжки, она шерстила полку с мистической литературой.

я отложил свое пособие «Как победить на скачках» и подкатил:

– пардон, меня тянет, словно я попал в мощное магнитное поле, боюсь, виной тому ваши глаза, – слукавил я.

– судьба каждого в руках Бога, – выдала она.


– вы мой Бог, вы моя Судьба! – не растерялся я. – могу я предложить вам выпить?

– конечно.

мы переместились в бар напротив и просидели там до закрытия, я развлекал ее разговорами, рассчитывая уболтать. и не просчитался, я привез ее к себе и опробовал в постели, она была великолепна, наш роман длился три недели, когда я попросил ее выйти за меня замуж, она вытаращилась на меня и глядела так долго, что я уже решил, не забыла ли она вопрос, наконец она ответила:

– ладно, хорошо, но я не люблю тебя… я только чувствую, что должна… должна выйти за тебя… если бы это была одна любовь, я бы смогла отказаться… только, знаешь что, для тебя это обернется не очень хорошо, но чему быть, того не миновать.

– договорились, любимая, – сказал я.

после того как мы поженились, все короткие юбки и высокие каблуки исчезли, а появился вельветовый красный халат до самых лодыжек, к тому же не очень чистый, к нему она надевала синие рваные тапочки, в таком виде она могла пойти куда угодно-в магазин, в кино, просто прогуляться по улице, а за завтраком она обязательно вляпывалась рукавами в свой бутерброд с маслом.

– эй! – срывался я. – ты все масло на себя собрала!

она не реагировала, она обычно неотрывно глядела в окно и время от времени изрекала:

– ох, птичка! птичка на дереве! видишь птичку?

– да. или:

– ОООООООООООООО! ПАУК! посмотри на это Божье создание! обожаю пауков! не понимаю людей, которые ненавидят пауков! ты ненавидишь пауков, Хэнк?

– никогда не думал об этом.

пауки были у нас повсюду, и жуки, и мухи, и тараканы. Божьи твари! домашняя хозяйка она была никакая, она сразу заявила, что домашнее хозяйство для нее не существует, я так полагаю, что она была просто лентяйкой, кроме того, постепенно я стал подозревать, что она еще и чокнутая, мне пришлось нанять прислугу на полный рабочий день, звали ее Фелица. имя моей жены было Ивонна.

однажды вечером я пришел с работы домой и застал их обеих за странным занятием, они сидели перед зеркалами, измазанными сзади какой-то хренью, размахивали над ними руками и несли всякую чушь, завидев меня, эти чертовы бабы подскочили и с воплями бросились прятать свои зеркала.


– еб вашу мать! – заорал я. – что здесь происходит?

– никто посторонний не должен смотреть в магическое зеркало, – сказала моя жена Ивонна.

– да, это так, – подтвердила наша служанка Фелица.

вскоре и Фелица перестала прибирать дом, она сказала, что это пустая трата времени, но я не рассчитал ее, так как выяснил, что в постели она ничем не хуже Ивонны, к тому же и готовила неплохо, хотя я никогда не был уверен, что именно она кладет в свою стряпню.

когда Ивонна забеременела, я стал замечать за ней все больше и больше странностей, она начала видеть дикие сны и однажды заявила мне, что в нее пытается вселиться демон, она описала мне этого ублюдка в подробностях, он являлся к ней в двух обличьях, первый был мужчина, очень смахивающий на меня, второй тоже был с человеческим лицом, но с телом огромного кота, лапы и когти которого были как у орла, плюс крылья как у летучей мыши, эти чудища никогда не разговаривали с ней, но подали моей жене очень странную идею, основной смысл этой идеи заключался в том, что во всех Ивонниных мучениях повинен я. но самое главное, эта идея разбудила в ней бурю разрушительной энергии, которая была направлена не на толпы тараканов, муравьев, мух, кучи мусора и грязи, скопившиеся в каждом углу, а на полезные вещи, которые стоили мне немалых денег, она разодрала обивку на мебели, сорвала жалюзи, подожгла шторы и кушетку, размотала туалетную бумагу по всем комнатам, включила воду в ванной и залила весь дом, сделала чудовищное количество междугородних звонков людям, которых едва знала, после всего этого я был в состоянии только завалиться в постель с Фелицей, чтобы хоть как-то забыться.

в конце концов я предложил Ивонне сходить к психиатру.

– да, пожалуйста! – согласилась она. – только это все вздор, это у тебя проблемы с головой, ты – демон в двух обличьях, да к тому же душевнобольной!

– согласен, детка, только поехали к специалисту?

– подожди в машине, я сейчас оденусь.


я пошел ждать, когда она появилась, я обалдел: на ней была коротенькая юбочка, новые нейлоновые чулки, туфли на грандиозных каблуках, она даже накрасилась! и причесалась, чего не случалось с тех пор, как мы поженились.

– поцелуй меня, детка, – попросил я. – у меня уже встал!

– нет. поехали к психиатру.

естественно, у психиатра она вела себя даже чересчур нормально: никаких упоминаний о демонах, бесах и прочей нечисти, она хохотала над тупыми шуточками и не несла несусветной ереси, она полностью подчинилась инициативе доктора, и тог сделал заключение, что она психически здорова и умственно адекватна.

когда мы вернулись домой, она сняла юбку, скинула туфли и напялила свой грязный красный халат, я потащил Фелицу в постель.

даже после того, как у Ивонны родился ребенок, она продолжала свято верить в демона, и он периодически являлся к ней. шизофрения прогрессировала, иногда она вдруг становилась кроткой и нежной, но в какой-то момент начинала стремительно меняться: скукоживалась вся, без умолку несла всякую чушь и ничего не замечала вокруг.

бывало, она уходила на кухню, и вдруг оттуда доносился мерзкий душераздирающий вопль, громкий, похожий на сип охрипшего мужика.

я бежал на кухню.

– что такое, милая? тишина.

– ладно, блядь, быть мне этим хуевым бесом! – говорил я, наливал себе полный стакан виски и уходил в дальнюю комнату.

наконец мне удалось тайком протащить в дом психиатра, когда Ивонна была не в себе, он согласился, что она нездорова, и посоветовал поместить ее в клинику для душевнобольных, я оформил все необходимые документы, подал заявление, и нам назначили слушание.

и снова – короткая юбка, каблуки и все остальное, только теперь она не разыгрывала из себя глупую простушку, а преобразилась в интеллектуалку. ее блистательная речь убеждала в несомненном здравомыслии, а меня выставляла как подлого мужа, пытающегося избавиться от надоевшей жены, она Умудрилась дискредитировать показания всех моих свидетелей, ей удалось поставить в тупик двух присутствующих психиатров, и судья после консультации с психиатрами объявил:


– суд не нашел достаточно оснований для помещения миссис Радовски в клинику для душевнобольных, слушание объявляется закрытым.

я отвез ее домой и стал ждать, пока она переоденется в свое безумное одеяние, когда она наконец появилась, я заявил:

– бля буду, ты решила доконать меня!

– да ты не в себе, дорогой, – ответила она. – может, тебе пора завалиться с Фелицей в койку и расслабиться?

я так и сделал, на этот раз Ивонна была с нами, она стояла возле кровати, смотрела, улыбалась и курила длинную сигарету в мундштуке из слоновой кости, наверное, она хотела достичь пика своей невозмутимости, отчасти я даже радовался этому.

но на следующий день, возвращаясь с работы, я был перехвачен у дома нашим домовладельцем.

– мистер Радовски! мистер Радовски! ваша жена… ваша ЖЕНА переругалась и разодралась со всеми соседями! она перебила все окна в доме! я настоятельно прошу вас съехать!

что ж, мы стали собираться, я, Ивонна, наше дите и Фелица. упаковав пожитки, мы отправились к матери Ивонны в Глендейл, старушка оказалась при деньгах, но все эти магические заклинания, волшебные зеркала и курения фимиама быстро ее достали.

она предложила нам поселиться на ее ферме неподалеку от Фриско. мы оставили ребенка у бабушки, а сами двинули в родовое имение, но по прибытии выяснилось, что основной дом оккупирован каким-то издольщиком, огромный мужик с черной бородищей появился в дверях – Последний Бенсон, так он отрекомендовался.

– я прожил на этой земле всю свою жизнь, и никто не сможет прогнать меня отсюда, никто! – заявил Последний Бенсон.

я прикинул: мужик под шесть футов ростом и весит фунтов эдак триста пятьдесят, да к тому же еще не старый, и мы решили снять домик на краю владения и начать судебную тяжбу.

но в первую же ночь, когда я только оседлал Фелицу, чтобы испытать на прочность новую кровать, из соседней комнаты стали доноситься жуткие стоны, сопение и треск ломающейся кушетки.


– Ивонна чем-то встревожена, – предположил я и слез с Фелицы. – щас вернусь.

Ивонна действительно была встревожена. Последний Бенсон пер ее раком, пробуя дом на прочность, зрелище внушало трепет. Последний стоил четверых мужиков, я тихонько удалился в спальню и занялся своим тщедушным дельцем.

утром Ивонны нигде не было.

– интересно, где эта чертова девка? – вопрошал я.

так продолжалось до завтрака, пока мы с Фелицей не уселись за стол и я не взглянул в окно, там я и увидел Ивонну. она стояла на четвереньках посередине грядки, в джинсах и в мужской выцветшей рубашке, она работала! рядом копошился Бенсон, они выдирали что-то из земли и складывали в корзины, кажется, репу. Последний Бенсон обзавелся хозяйкой.

– еб твою мать, – сказал я. – собирайся, уматываем отсюда, быстро!

мы мигом собрались и умчались в Л.-А. в первом попавшемся мотеле сняли комнату, чтобы отдохнуть и поискать приличное место.

– господи бог ты мой, – твердил я. – неужели моим мучениям пришел конец! Фелица, милая, ты представить себе не можешь, через что я прошел!

мы купили большую бутылку виски, отпраздновали освобождение, крепко поеблись и, умиротворенные, заснули.

разбудил меня голос Фелицы:

– ты грязный отвратный бес! нет от тебя покоя и на этом свете! ты забрал от меня мою Ивонну, а теперь явился за мной! прочь отсюда, дьявол! изыди! оставь нас навеки веков!

я приподнялся и посмотрел туда, куда был устремлен взгляд Фелицы. и мне кажется, я увидел это – огромную рожу на будто бы тлеющих красно-оранжевых углях, с зелеными губами, двумя желтыми выпирающими зубами и копной рыжих волос, это страшное мурло мерзко ухмылялось и пялилось на нас своими раскаленными глазами.

– блядь, похоже, быть мне этим хуевым бесом! – прошептал я.

– изыди! – взвыла Фелица. – заклинаю тебя именем всемогущего Джа и всесильного Будды и именами тысячи богов! я проклинаю и изгоняю тебя из наших душ – отныне и вовеки веков!


я включил свет.

– да это просто виски, детка, очень плохой виски, плюс усталость после долгих скитаний, – сказал я удивленной Фелице.

на часах было только половина второго, а мне уже требовалось выпить, немедленно, я встал и начал одеваться.

– ты куда, Хэнк?

– в магазин, нужно выпить, чтобы это сучье мурло не лезло в голову.

я был готов.

– Хэнк?

– да, милая?

– я должна тебе кое-что сказать.

– ради бога, давай потом, я только до магазина и обратно.

– я сестра Ивонны.

– что, правда?

– да.

я наклонился и поцеловал ее. затем вышел на улицу, сел в машину и погнал, прочь, в Голливуде купил бутылку и покатил дальше на запад, подальше от восточного мотеля на авеню Вермонт, где осталась Фелица, не каждый день попадаются Последние Бенсоны, иногда приходится просто бросать этих обезумевших баб и бежать без оглядки, для каждого мужика есть цена, которую он никогда не выложит за пизду. тем не менее всегда найдется другой кретин, который позарится на брошенное вами, так что нет причины терзаться виной за дезертирство.

я остановился возле гостинички на Вайн-стрит и снял себе комнату, пока я ждал ключей, мне попалась на глаза очередная жопа в короткой юбке. Ну очень большая, бабенка сидела в фойе и не спускала глаз с моей бутылки, а я таращился на ее жопу, ну очень большую, я направился к лифту, она загрузилась вместе со мной.

– что, собираетесь выпить всю бутылку в одиночестве, мистер?

– надеюсь, нет.

– правильно надеетесь.

– ну и славно.

лифт взобрался на самый верхний этаж, она вышла, и я оценил игру ее тела, плавную и мягкую, отзывающуюся во мне ударами и встряской.

– на ключах номер сорок один.

– отлично.

– только знаешь что, ты, случайно, не увлекаешься мистикой, летающими тарелками, ведьмами, демонами, оккультными учениями, магическими зеркалами?


– чем-чем? я не врубилась.

– ладно, забудем про это, детка!

и она снова пошла впереди меня, цокая высокими каблучками, ее тело покачивалось в полумраке коридора, и я сгорал от нетерпения, наконец мы нашли 41-ю комнату, открыли дверь, включили свет, отыскали стаканы, сполоснули их и наполнили виски, она уселась на кушетку, закинула ногу на ногу и улыбнулась мне поверх стакана.

кажется, жизнь налаживалась.

до поры до времени.




<< предыдущая страница   следующая страница >>