prosdo.ru
добавить свой файл
1 2 ... 24 25
Эндрю Уилсон


Лживый язык


Эндрю Уилсон

«Лживый язык»
Это не та книга, что я хотел написать.

И вообще, все должно было быть совсем иначе.
Часть 1
Я всюду, куда бы ни пошел, видел прорезающий город вопросительный знак. В первый раз увидел его в аэропорту, когда ждал свой багаж у кругового транспортера. Я достал путеводитель, открыл страницу с картой в конце книги, и в глаза мне сразу бросилась характерная кривая: змейкой вьющийся по пропитанной влагой земле Большой канал — вечный знак вопроса.

Я огляделся по сторонам. Молодой китаец сосредоточенно вставлял в свой мобильный телефон новую SIM-карту. Миловидная смуглая женщина, сняв очки, вынула из кармана куртки маленькое зеркальце и принялась вставлять в глаза тонкие, как рыбья чешуя, контактные линзы. Лысый мужчина — резкий желтый свет аэровокзальных ламп отражался от его обритой наголо головы — нервно смотрел на ленту транспортера, с нетерпением ожидая свой багаж. Интересно, что привело в Венецию всех этих людей?

Я-то знал, зачем я здесь. Я улыбнулся сам себе, сравнивая свое положение с положением моих друзей, оставшихся в Лондоне. Они готовились приступить к нудным занятиям в аспирантуре или трудились за скудное жалованье в компании из тех, какие называют креативными. Мой лучший друг Джейк недавно устроился на работу в одну из газет подручным редактора рубрики «Календарь событий». Так вот, он настолько беден, что вынужден питаться бесплатными канапе и пить дешевое вино. Я мечтал о лучшей доле.

В последнем семестре учебы в университете я объявил — пожалуй, несколько опрометчиво — всем своим знакомым, что собираюсь написать роман. Чтобы творить, нужно время. А в Лондоне постоянно находятся какие-то дела. Теперь, я надеялся, время на создание романа у меня будет.


Пару месяцев назад Джейк сказал мне, что один из друзей его отца, итальянский инвестор, ищет домашнего учителя английского языка для своего шестнадцатилетнего сына, живущего в Венеции. Для меня это был идеальный вариант. Я мог бы утром заниматься с Антонио, а весь оставшийся день посвящать работе над своим романом, местом действия которого я выбрал Венецию. После получасового разговора по телефону и быстрого обмена сообщениями по электронной почте с работодателем я получил место репетитора. Деньги мне были предложены не бог весть какие — около трехсот евро, зато жилье предоставлялось бесплатно. Приступить к работе я должен был через пару дней. Я не мог поверить своему счастью.

Получив багаж, я погрузил свои сумки на тележку и вышел на улицу. Ночь была жаркая, в небе поблескивала розовая луна. Вместе с другими пассажирами я зашагал к пристани через временные пластиковые туннели, в которых скапливалась жара и воздух был до того горячий, что обжигал мне легкие. По приближении к остановке катера, называвшейся «Алилагуна», я услышал плеск волн прибоя, ударявшихся о стенку мола. Я воображал, что вода в лагуне чистая, прозрачная, и был немало шокирован, увидев похожую на деготь густую вязкую илистую жидкость, поверхность которой покрывал слой мусора. На волнах колыхалось мертвое тельце голубя. Течением его прибило к причалу. Глаз у голубя не было.

Катер долго ждать не пришлось. Я купил билет и весь следующий час путешествовал по темной лагуне. На остановке близ площади Сан-Марко я снес с катера свой багаж и развернул карту. В глаза опять бросился все тот же знак вопроса. Я нашел нужную мне улицу — она оказалась крошечной, находилась сразу же за Сан-Марко, — посмотрел, как на нее выйти, и зашагал через площадь. Вокруг хлопали крыльями голуби. В их ворковании слышалось что-то насмешливое.

Гостиница, в которой я забронировал номер, была маленькая и тусклая. Там стоял запах табачного дыма и нечистот. Хозяин гостиницы, мужчина маленького роста с одутловатым лицом, полупрозрачной кожей, жидкими волосами и непомерно огромной выпирающей верхней губой, устремил на меня неприветливый взгляд своих глаз-бусинок. Протянув правую руку в черной кожаной перчатке, он дал мне ключи от моей комнаты — № 23 — на верхнем этаже здания. Я улыбнулся, поднялся по лестнице до своего номера и открыл дверь. На потолке скрещивались старые деревянные балки; на обоях персикового цвета виднелись пятна сырости; кровать была застелена, как мне показалось, несвежим бельем; в крошечной раковине сидел таракан. Это всего лишь на одну ночь, успокоил я себя. Завтра я переберусь в квартиру Гондолини возле Арсенала.1 А послезавтра приступлю к работе над романом.

* * *
С четой Гондолини я договорился встретиться в четыре часа дня. До назначенного часа у меня оставалась много времени, которое я намеревался посвятить знакомству с городом. После завтрака я выписался из гостиницы, сказав, что свои вещи заберу немного позже. В Венецию я приехал впервые, но имел четкое представление об этом городе. В моем воображении это была жемчужина на воде, архитектурное чудо. Однако несравненная красота города — той Венеции, что я видел в путеводителях и фильмах, — блекла в испепеляющих лучах раскаленного добела солнца. Не добавляли Венеции очарования и скопища туристов. Экскурсоводы, держа высоко над головами цветастые зонтики, силились перекричать многоязычные толпы. Толстяки обливались потом. Женщины, увешанные одинаковой бижутерией, с одинаковыми золотыми сумочками, пытались сохранять невозмутимость, сталкиваясь со своими клонами. Их мужья смотрели на всех и вся отсутствующими, пустыми глазами.

Я протиснулся на набережную и зашагал вдоль канала. С картой в руке перешел по мостику через узкий канал Рио-дель-Вин, повернул налево, оставив толпы народа в стороне. Я направлялся к площади Сан-Дзаккариа, где, согласно преданию, однажды в Михайлов день появился дьявол, попытавшийся увезти в преисподнюю юную невесту. Ее жених, зарычавший, как лев с площади Сан-Марко, дьявола прогнал. Не знаю, правда ли это, но я читал, что каждый год молодые мужчины на этой площади воспроизводят в лицах тот ритуал, чтобы гарантировать верность своих будущих жен. Я подумал про Элайзу, оставшуюся в Лондоне. Вообразил ее в постели с Керкби. Тот недавно сломал руку, и я представил, как он трахает Элайзу, прижимая к груди гипс, словно баюкая младенца.

Я отворил деревянную дверь и ступил в церковь. Там было сумрачно и прохладно. У одной из скамеек стояла на коленях пожилая женщина. Склонив голову и закрыв глаза, она беззвучно шептала молитву. Ее тонкие, как папиросная бумага, веки трепетали и подергивались, будто она, не совсем еще проснувшись, только что встала с постели. Я обошел по кругу церковь и остановился перед шедевром Беллини «Мадонна со святыми». Изучая историю искусств, я часто видел этот алтарный образ в учебниках. Теперь я достал монетку и опустил ее в щель автомата. Искусственный свет залил картину, озарив ангела, играющего на струнном инструменте у ног восседающей на троне Девы Марии с младенцем Иисусом. Тот, подняв маленькую ладошку, благословлял четырех святых — святого Петра, святую Екатерину, ученого святого Иеронима и святую Лючию. У святого Петра в руках были ключи от врат рая и книга; у святой Екатерины — сломанное колесо; облаченный в красное святой Иероним тоже держал толстый фолиант, а святая Лючия — сосуд, в котором предположительно находились ее глаза, вырванные из ее глазниц Диоклетианом. Я представил плавающие в соленой воде маленькие шарики с расширенными зрачками, в которых застыли смятение и страх.


Когда время истекло и свет погас, я прошел мимо алтаря, где, как говорят, покоились останки святого Захарии, отца Иоанна Крестителя, на правую сторону, к часовне Святого Афанасия. Перед ней за письменным столом сидел похожий на полицейского мужчина в больших темных очках. По-итальянски я спросил у него, сколько стоит входной билет. Вместо ответа он жестом показал на табличку, на которой была написана цена: 1 евро. Я дал ему монету, и он махнул рукой, позволяя мне войти. На стенах, над местами для певчих XV века, висели в ряд картины, в том числе ранняя работа Тинторетто, изображавшая появление на свет святого Иоанна Крестителя, произведение Джакомо Пальма Младшего, изображающее Давида с головой Голиафа, и над дверью — образ святого мученика, у которого орудием, похожим на кочергу, выдирали глаза.

Я прошел в следующую часовню, восхищаясь золоченым алтарем работы Виварини и д'Алеманья и фресками флорентийского художника Андреа дель Кастаньо. Через квадратное застекленное окошко в полу я увидел внизу остатки мозаики IX века и, спустившись по лестнице, попал в крипту. Под ногами там оказалось примерно два дюйма воды, в которой отражались колонны и своды подземелья, стоял тяжелый запах сырости, и атмосфера была до того гнетущей, что я начал испытывать страх. Нужно было срочно уходить. Тем же путем, через часовни, я вернулся в главное помещение церкви и по центральному проходу направился к выходу.

Я сделал остановку, чтобы выпить кофе и заодно почитать путеводитель. Мне хотелось посмотреть Сан-Марко и Дворец дожей, но меня пугали толпы людей на площади, и я решил, что лучше схожу в Галерею Академии. Держась в стороне от главных магистралей, я глухими улицами и узкими переулками, куда даже солнечные лучи не проникали, добрался до площади Санто-Стефано. На мосту Академии2 я задержался, любуясь Большим каналом, но, когда стал спускаться по лестнице, у входа в музей увидел длинную очередь. Ждать я не хотел, мне вообще претила мысль стоять рядом со всеми этими людьми, и я направился в церковь Санта-Мария Глориоза деи Фрари, о которой также узнал из курса истории искусств. Эта церковь находится чуть севернее Галереи Академии, в районе Сан-Поло. Шагая через площадь Санта-Маргерита, я уловил ароматные запахи жарящегося чеснока, свежих томатов и рубленого базилика. Я глянул на часы: время обеда. Я сел за столик одного из уличных кафе на площади, съел дешевое блюдо — спагетти с помидорами — и с интересом огляделся, впитывая каждую деталь. Два малыша, визжа от восторга, играли в футбол на площади; мяч стучал о землю в такт биению моего сердца. За лотками с навесами стояли мужчины в фартуках, торгующие осьминогами, креветками, крабами и рыбой; с продавцами оживленно болтали домохозяйки. Парень с девушкой прогуливались, взявшись за руки, целовались на ходу, друг у друга на губах смакуя вкус разноцветного мороженого. Все казалось таким новым, наполненным жизнью. Я тоже мог бы быть частичкой этого мира.


Я выпил еще кофе, расплатился и пошел в церковь Фрари. В огромном храме Т-образной формы я услышал шарканье обуви по мраморному полу и вдалеке — невнятную речь экскурсовода. Я прошел мимо надгробного памятника Канове — пирамидальной конструкции в стиле неоклассицизма, в которой было погребено сердце скульптора, и остановился перед картиной кисти Тициана «Мадонна Пезаро», на которой изображен Джакопо Пезаро, ожидающий, когда его представят Деве Марии и младенцу Иисусу. Это произведение, как меня учили, произвело революцию в венецианской алтарной живописи: художник нарисовал фигуру Мадонны не в центре, как было заведено по традиции, а с краю и очеловечил все образы, придав им мягкую реалистичность. Я рассматривал картину то с одной стороны, то с другой, восхищаясь насыщенностью синевы облачения святого Петра и гармоничностью композиции, но при этом меня нервировал образ отрока в белом атласном облачении, изображенного в нижнем правом углу полотна. Куда бы я ни двинулся, его любопытный укоризненный взгляд всюду следовал за мной, словно напоминая, что в один прекрасный день я, как и он, умру. И как я ни пытался оценить по достоинству «Вознесение Девы Марии», еще один шедевр Тициана, украшающий главный алтарь, и другие сокровища церкви, гробницы и скульптуры, сосредоточиться мне не удавалось. Лицо того мальчика стояло у меня перед глазами.

Едва пробило три часа, я засобирался к Гондолини. Вышел на пристань Сан-Тома на Большом канале, протискался в переполненный речной трамвай и прошел, толкаясь, на корму, где сразу же, как только мы миновали Академию, мне удалось найти сидячее место. На солнце вода блестела, как ртуть, здания приобрели какой-то неземной оттенок. Когда судно отчалило от остановки «Сан-Дзаккариа», я увидел в стеклах дверей, отделяющих салон от палубы, отражения колокольни и купола церкви Санта-Мария делла Салюте. От качки меня начало тошнить, и, когда, высадившись у Арсенала, я ступил на твердую землю, у меня было такое ощущение, будто я все еще плыву.


Мне было сказано, что семья Гондолини занимает ряд комнат в реконструированном здании склада, расположенном сразу же за углом от Кордерии — бывшей канатной мануфактуры. Приближаясь к своему новому месту жительства, я заметил, что туристов на улицах заметно поубавилось. Я сверился с картой, уточняя местоположение улицы, и продолжил путь, пока не нашел дом Гондолини — огромное сооружение из красного кирпича, выходящее фасадом на небольшой канал. Я позвонил и стал ждать. Мне никто не открывал. Я опять позвонил. По-прежнему никакой реакции. Я порылся в сумке, достал письмо, присланное мне Никколо Гондолини по электронной почте. Адрес правильный. Может, никого нет дома? Я вновь поднес руку к звонку и два раза быстро нажал на кнопку. Послышался щелчок, дверь отворилась.

На лестнице было темно, и я вытянул руку, пытаясь нащупать выключатель.

— Адам Вудс? — раздался сверху мужской голос. — Это вы, Адам? Мы здесь… наверху.

Никколо Гондолини, предположил я. Наверно, он был в ванной или говорил по телефону.

Я стал подниматься по деревянной лестнице. Пока глаза не привыкли к сумраку, я время от времени останавливался, касаясь стены, чтобы нащупать дорогу. Добравшись до второго этажа, я увидел приоткрытую дверь. Помедлив в нерешительности около минуты, я вошел в комнату. У дальнего окна спиной ко мне стоял мужчина в ореоле яркого света. Я прикрыл глаза рукой, заслоняясь от ослепляющего блеска.

Сказать я ничего не успел, так как в то же мгновение услышал сзади стук каблучков, цокающих по мраморному полу. Я обернулся и увидел миниатюрную ухоженную женщину с кукольной внешностью. Женщина была немолода, но, как ни странно, на ее белом, как алебастр, лице морщин не было заметно.

— Адам, я рада, что вы пришли, — сказала женщина. По-английски она говорила с сильным акцентом и слова произносила так, будто шла по скользким камням. — Никколо тоже рад встрече с вами.


Обмениваясь со мной рукопожатием, она махнула в сторону супруга — мужчины, стоявшего у окна. Тот повернулся, подошел ко мне. Вид у него был такой же безукоризненный, как и у его жены, только кожу покрывал густой загар, а черные, как смола, волосы были гладко зачесаны назад. На запястье у него я увидел массивные часы с украшенным бриллиантами циферблатом.

— Сюда, пожалуйста. — Мужчина жестом показал на комнату, выходящую в коридор. Он хмурился — наверно, ему было трудно общаться по-английски. Я сказал, что изучал итальянский язык и, если они не будут быстро говорить, вполне смогу их понять. С этой минуты они стали говорить на своем родном языке.

Втроем мы прошли в белое квадратное помещение. Из мебели здесь были только серая кушетка и один стул с высокой спинкой. Стены были абсолютно голые: ни картин, ни книжных шкафов.

— Присаживайтесь. — Синьор Гондолини указал на кушетку. Его жена ободряюще улыбнулась мне, но я видел, что они темнят. Никколо смотрел в пол.

— Боюсь, у нас… понимаете… возникло затруднение, — сказал синьор Гондолини.

— Да, — подтвердила синьора Гондолини. — Пожалуй, не стоит ходить вокруг да около. В общем, мы не можем предложить вам работу, мистер Вудс.

— Прошу прощения?

Синьора Гондолини повернулась к мужу, ожидая, что он даст мне объяснения. Тот упорно избегал моего взгляда.

— Так что это за затруднение? — спросил я.

Синьор Гондолини молчал.

— Понимаете… — начала его жена. — Даже не знаю, как сказать… В общем, все было готово к вашему приезду, и Антонио… он так ждал вас. Но потом мы кое-что узнали. Это довольно… деликатное дело.

Гондолини переглянулись между собой. Никколо едва заметно кивнул жене, словно разрешая ей продолжать.


— Похоже, наш сын совершил одну большую глупость, — стала объяснять синьора Гондолини. — Вчера поздно вечером нам позвонил муж нашей служанки. Едва я сняла трубку, как он начал кричать и визжать. Я попросила его успокоиться, говорить медленнее. Он ругался на Антонио, обзывал его всякими словами — даже повторять не хочу. В общем, он сказал, что Антонио встречался с его дочерью Изолой. В то утро она не встала с постели, и мать пошла к ней в комнату, чтобы узнать, в чем дело. Девушка плакала. Поначалу она отказывалась поведать о причине своих слез, но потом призналась, что она… беременна. От Антонио.

Синьора Гондолини понизила голос до шепота, так что мне пришлось чуть придвинуться к ней. От нее исходил едва уловимый запах жимолости.

— Адам… ей всего четырнадцать, и…

— Вы, конечно, догадываетесь, как мы поступили, — перебил жену Никколо. — Мы устроили ему допрос, спросили, правда ли это. Да, он был с Изолой, у них были… определенные отношения. Наконец, он сказал, что не оставит ее… Нелепость какая-то. Глупый мальчишка! Ему всего шестнадцать. Впереди у него целая жизнь. Вздор!

— Как вы понимаете, Адам, шуму было много, — добавила синьора Гондолини. — Но мы не можем допустить, чтобы Антонио испортил себе жизнь. Поэтому сегодня утром мы договорились, что он полетит в Нью-Йорк к моей сестре. Разумеется, нам еще предстоит разобраться с родителями Изолы, — Бог свидетель, с Марией придется расстаться, — но мы что-нибудь придумаем. Однако для вас, боюсь, это не очень хорошие новости, верно?

Мой новый мир только что рухнул, меня душил гнев, но я заставил себя участливо кивнуть.

— Ну да, ничего не поделаешь, — произнес я. — Найду что-нибудь. Естественно, вы прежде всего обязаны позаботиться об Антонио. Полагаю, в Нью-Йорке он выучит английский еще лучше, чем с моей помощью.


— Я рада, что вы проявили понимание, Адам, — сказала синьора Гондолини. — Вы очень добры. Мы с Никколо очень переживали, не представляя, как скажем вам все это. Мы так виноваты перед вами.

Никколо сунул руку во внутренний карман пиджака и достал бумажник.

— Мы заплатим вам за один месяц — хотя бы так, — сказал он. — Может, вам еще что-то нужно? Говорите, не стесняйтесь.

Я взял триста евро. Этих денег надолго не хватит, но я все равно улыбнулся и поблагодарил его.

— Что же вы намерены делать? — поинтересовалась синьора Гондолини. — Вернетесь в Лондон? Мы также можем оплатить ваш перелет, правда, Никколо?

— Si, si, конечно, — подтвердил тот. — Погуляйте немного, а потом, когда решите ехать, дайте нам знать. Мы купим вам билет.

Однако что мне может предложить Британия? Разбитые отношения с девушкой, лето в доме родителей в Хертфордшире. А я должен писать роман. Когда я сообщил отцу о своих честолюбивых замыслах, он посмеялся надо мной. Нет, лучше остаться здесь.

— Пожалуй, я побуду немного в Венеции, — ответил я. — Попробую найти другую работу. Не в настроении я возвращаться домой прямо сейчас, да и…

Синьора Гондолини вскочила со стула. Ее идеально уложенные подстриженные черные волосы подпрыгнули вместе с ней.

— Никколо, Никколо, — воскликнула она, взмахивая маленькими ладошками, словно бабочка крыльями, — я придумала!

— Cosa? — Синьор Гондолини обратил на жену несколько раздраженный взгляд.

— Идеальную работу… для Адама. — Синьора Гондолини повернулась ко мне. — Не понимаю, как мне раньше это в голову не пришло?! — Она дважды глубоко вздохнула и продолжила: — Помнишь старого англичанина, которому часто помогала Мария?


Синьор Гондолини недоуменно смотрел на нее.

— Ну, ты знаешь… тот, что никогда не выходит из дому. Писатель… как же его зовут?.. Гордон… Гордон… Крейс. Точно. Тот, что много лет назад написал ту книгу и с тех пор — ни строчки.

Я видел, что Никколо по-прежнему не понимает, о чем так возбужденно тараторит его жена. Он считал, что со своей стороны выполнил условия сделки. Богатый человек, он успокоил свою совесть, откупившись от меня месячным жалованьем и предложением оплатить мне обратный перелет. Теперь он просто хотел избавиться от меня. Вне сомнения, мой убогий вид начинал раздражать его: я плохо вписывался в элегантную обстановку его дома.

— А разве мы с ним знакомы? — Синьор Гондолини нахмурил брови.

— Нет… я же сказала: он уже много лет не выходит из дому, — ответила его жена. — Но Мария говорила, что он… стареет, и ему нужен компаньон. Человек, который ходил бы в магазин. Выполнял его поручения. Убирал в доме. Вы могли бы это делать, Адам?

Говоря по чести, меня устроила бы любая работа, которая позволит мне остаться в Венеции. И я был заинтригован.

— Да, конечно. По-моему, это здорово, — заверил я синьору Гондолини.

Но вдруг выражение ее лица изменилось.

— Есть проблема? — осведомился я.

— Да, возможно, — кивнула она. — Связаться с ним проще всего через Марию. Но теперь мы с ней не в лучших отношениях. Как вы понимаете, она не питает к нам дружеских чувств, и я сомневаюсь, что она сюда вернется.

— Ну да, понятно.

— Но… я дам вам его адрес. Мария как-то записала нам его, чтобы мы навели о ней справки, хотя ты не помнишь, он нам ответил? — Никколо покачал головой. — Но вы все равно попробуйте ему написать. Не помню, чтобы у него был телефон.


Синьора Гондолини вышла из комнаты и вскоре вернулась с листом бумаги и авторучкой. Чернила оставляли на белом листе большие петли. Синьора Гондолини отдала мне листок, и я прочел адрес: Калле-делле-Челле, палаццо Пеллико. Должно быть, на лице моем отразилась растерянность, потому что она взяла карту и сказала:

— Давайте я вам покажу.

Возможно, мне это только почудилось, но я был уверен, что ее палец на карте города прочертил вопросительный знак.


следующая страница >>