prosdo.ru 1 2 ... 11 12
prose_contemporary


Эрик Сигал

История любви

Они познакомились в университете. Полюбили друг друга и поженились. Через несколько лет она умерла. Прочитав этот маленький роман, который уже купило 20 миллионов человек, вы тоже будете очарованы, растроганы, восхищены. Неважно, сколько вам лет — 15 или 50, неважно, кто вы — романтическая барышня или суровый отец, бесчувственный юнец или заботливая бабушка — все равно вы не сможете сдержать слез и никогда не забудете эту историю любви.

Эрик Сигл

История любви

Глава 1

Что можно сказать о двадцатипятилетней девушке, которая умерла?

Что она была красивой. И умной. Что любила Моцарта и Баха. И «Битлз». И меня. Однажды, когда она окончательно замучила меня, рассказывая о своих музыкальных привязанностях, я спросил: «Ну и кто за кем?» — «По алфавиту», — смеясь, ответила она. Я тоже улыбнулся. Тогда. Но теперь сижу и думаю: ведь если в этот список вставить мое имя, то я всего-навсего плетусь в хвосте у Моцарта, а вот если фамилию — тогда мне удается втиснуться между Бахом и «Битлз». Но в любом случае я не первый, и это, неизвестно почему, чертовски угнетает меня. С самого детства я привык во всем быть первым. Впрочем, это у нас фамильное.

Той осенью, когда я учился на последнем курсе, у меня вошло в привычку ходить в библиотеку Рэдклиффа. И не только для того, чтобы поглазеть на сексапильных студенточек, хотя надо сознаться, что и для этого тоже. К тому же в этом тихом местечке можно было получить любую книгу. До экзамена по истории оставался всего лишь день, а я даже еще не заглядывал в список рекомендованной литературы — типичная гарвардская болезнь. Я неторопливо приблизился к столу, где принимали заказы на книги. Мне нужен был заветный том, с помощью которого я собирался выкарабкаться на завтрашнем экзамене. Там сидели две девушки. Одна из них — здоровенное теннисное нечто, а вторая — из породы очкастых мышей. Я остановил свой выбор на Минни-Четырехглазке.


— У вас есть «Конец средневековья»?

Она быстро взглянула на меня и спросила:

— А у вас есть собственная библиотека?

— Послушай, Гарвард имеет право пользоваться библиотекой Рэдклиффа.

— Я с тобой говорю не о правах, Преппи[1], я сейчас говорю об этике. У вас, ребята, пять миллионов томов. У нас — какие-то вшивые тысячи.

Боже мой, и эта тоже воображает себя высшим существом! И тоже, наверное, думает, что если соотношение между Рэдклиффом и Гарвардом 5:1, то и девицы соответственно в пять раз умнее. Я с такими экземплярами обычно не церемонюсь, но тогда мне жутко была нужна эта чертова книга!

— Послушай, мне нужна эта чертова книга!

— Будь любезен, выбирай выражения, Преппи!

— А с чего ты взяла, что я ходил в подготовительную школу?

— Сразу видно, что ты тупой и богатый, — сказала она, снимая очки.

— А вот и нет, — запротестовал я. — На самом деле я умный и бедный.

— Нет уж, Преппи. Это я умная и бедная. Она посмотрела на меня. Глаза у нее были карие. О'кэй. Возможно, я и вправду похож на богатого, но я не позволю какой-то там клиффи — даже если у нее красивые глаза — обзывать меня болваном.

— А почему, черт возьми, ты считаешь себя такой умной? — спросил я.

— А потому, что я никогда бы не пошла выпить с тобой кофе, — ответила она.

— А я бы тебя и не пригласил.


— Вот-вот, — сказала она. — Именно поэтому-то я и считаю тебя тупым.

Теперь нужно объяснить, почему я все-таки пригласил ее выпить кофе. Предусмотрительно капитулировав в решающий момент — иначе говоря, изобразив внезапное желание пригласить ее в кафе, — я получил вожделенный фолиант. А поскольку она должна была дежурить до закрытия библиотеки, я располагал кучей времени, чтобы вобрать в себя несколько многозначительных фраз о том, как в конце одиннадцатого века королевская власть, все более опираясь на законников, постепенно избавлялась от клерикальной зависимости. На экзамене я получил "A" с минусом[2] — между прочим, эта отметка совпала с той, которую я мысленно поставил Дженни за ее ноги в тот момент, когда она первый раз вышла из-за стола. Впрочем, то, как она была одета, я оценил не столь высоко — чересчур богемно на мой вкус. Особенно отвратительной мне показалась та индейская штуковина, которую она использовала в качестве дамской сумочки. Но я не стал высказывать свое мнение и правильно сделал, потому что, как выяснилось позже, это было ее собственное изделие.

Мы решили посидеть в «Лилипуте» — это одно местечко поблизости, где можно съесть пару сандвичей, и ходят туда, вопреки названию, люди нормального роста. Я заказал два кофе и шоколадное мороженое (для нее).

— Меня зовут Дженнифер Кавиллери, — сказала она, — я американка итальянского происхождения. Ну, конечно, сам бы я не догадался.

— Я занимаюсь музыкой, — добавила она.

— Меня зовут Оливер, — представился я.

— Это имя или фамилия? — спросила она.

— Имя, — ответил я и признался, что мое полное имя Оливер Бэрретт (ну, почти полное).


— О-о, — произнесла она, — тебя зовут Бэрретт, как поэтессу?

Последовала пауза, во время которой я тихо радовался, что она не задала такой привычный и такой мучительный для меня вопрос: «Тебя зовут Бэрретт, как Бэрретт Холл?»

Должен признаться, что я действительно родственник того парня, который построил Бэрретт Холл — самое большое и уродливое сооружение в Гарварде, колоссальный памятник деньгам, тщеславию и чудовищному гарвардизму моей семьи.

Потом Дженнифер довольно долго молчала. Неужели нам не о чем говорить? Может быть, я разочаровал ее тем, что не имею никакого отношения к поэзии? В чем же дело? Она просто сидела, чуть-чуть улыбаясь мне. Чтобы хоть чем-то заняться, я начал просматривать ее тетрадки. Почерк у нее был любопытный — маленькие остренькие буковки и ни одной заглавной (может быть, девочка вообразила себя э. э. каммингсом[3]?). А занималась она чем-то умопомрачительным: «Сравнит. лит. 105, Музыка 150, Музыка 201…»

— Музыка 201? Это ведь курс для выпускников? Она кивнула с плохо скрываемой гордостью:

— Полифония Ренессанса.

— А что такое «полифония»?

— Ничего сексуального, Преппи! Почему я все это терплю? Может быть, она вообще не читает «Кримзон»[4] и не знает, кто я такой?

— Эй, ты что, не знаешь, кто я такой?

— Знаю, — ответила она с пренебрежением. — Ты тот самый парень, которому принадлежит Бэрретт Холл.

Она действительно не знала, кто перед ней.

— Бэрретт Холл не принадлежит мне, — заюлил я. — Просто мой прадедушка подарил его Гарварду.


— Для того чтобы его занюханного правнука наверняка приняли в Гарвард.

— Дженни, если я, по-твоему, законченный дебил, то тогда зачем ты потащилась со мной пить кофе? Она подняла глаза и улыбнулась:

— Мне нравится твое тело.

Одно из главных качеств настоящего победителя — это умение красиво проигрывать. И здесь нет никакого парадокса. Истинный гарвардец способен превратить в победу любое поражение…

И, провожая Дженни до общежития, я все еще надеялся взять верх над этой рэдклиффской паршивкой.

— Послушай, паршивка, в пятницу вечером будет хоккейный матч. Играет Дартмут.

— Ну и?

— Ну и я хочу, чтобы ты пришла. Она ответила с характерным для Рэдклиффа уважением к спорту:

— А какого черта я должна идти на этот вшивый хоккейный матч?

Мне удалось ответить небрежно:

— Потому что играю я.

— За какую команду? — спросила она.

Глава 2

Оливер Бэрретт IV Ипсвич, Массачусетс. Возраст — 20 лет.

Специальность — общественные науки.

Предполагаемая карьера — юриспруденция.

Студент последнего курса.

Рост — 5 футов 11 дюймов.

Вес — 185 фунтов.

Деканский список:


, 1962, 1963.

Член хоккейной команды — победителя чемпионатов Плющевой Лиги[5]: 1962, 1963.

К этому времени Дженни уже наверняка прочитала мои биографические данные в программке. Я трижды удостоверился, что Вик Клейман, наш менеджер, снабдил ее программкой.

— Боже мой, Бэрретт, это что, твое первое свидание?

— Заткнись, Вик, а то будешь жевать свои зубы.

Разминаясь на льду, я ни разу не помахал ей (верный признак неравнодушия) и даже не взглянул в ее сторону. Но убежден, что она была убеждена, будто я на нее все-таки смотрю. Я также думаю, что во время исполнения Национального Гимна она сняла очки отнюдь не из уважения к государственному флагу…

В середине второго периода мы побеждали Дартмут со счетом 0:0. Иными словами, Дейви Джонстон и я уже несколько раз были готовы продырявить сетку их ворот. Зеленые ублюдки почувствовали это и начали грубить.

Обычно я придерживаюсь определенной тактики: луплю все, что одето в форму противника. Где-то под ногами болталась шайба, но в эту минуту мы сосредоточили все свои усилия на том, чтобы как можно качественнее отдубасить друг друга.

И тут засвистал судья:

— Удаление на две минуты.

Я оглянулся. Он показывал на меня. На меня? Но ведь я еще ничего не сделал, чтобы заслужить удаление?!

— Но послушайте, что я такого сделал? Странно, но судья не заинтересовался продолжением диалога.

— Номер седьмой — удаление на две минуты, — крикнул он в сторону судейского столика и подтвердил это соответствующей жестикуляцией…


Зрители неодобрительно зароптали; некоторые гарвардцы выразили сомнение по поводу остроты зрения и неподкупности судей. Я сидел, стараясь восстановить дыхание и не глядя на лед, где Дартмут теперь имел численное преимущество.

— Почему ты сидишь здесь, когда все твои друзья играют там?

Это был голос Дженни. Я проигнорировал ее и принялся громко подбадривать своих товарищей по команде.

— Жми, Гарвард! Шайбу! Шайбу!

— Что ты натворил?

Мне пришлось повернуться и ответить — в конце концов, я же пригласил ее сюда.

— Я перестарался…

— Наверное, это большой позор?

— Ну, Дженни, пожалуйста, не мешай — я хочу сосредоточиться.

— На чем?

— На том, как бы мне урыть этого подонка Эла Реддинга!

Я не отрывал глаз ото льда, оказывая моральную поддержку моим соратникам.

— Значит, ты любишь грязную игру? — Дженни продолжала занудствовать. — А меня бы ты мог «урыть»?

Я ответил, не поворачивая головы:

— Я это сделаю прямо сейчас, если ты не заткнешься.

— Я ухожу. До свидания.

Когда я оглянулся, ее уже не было. Я встал, чтобы лучше видеть игру, и в эту минуту сообщили, что мое штрафное время истекло. Мне оставалось только перемахнуть через барьер.

Толпа приветствовала мое возвращение. Если Бэрретт «в игре», все будет о'кэй. Где бы ни пряталась Дженни, она должна была слышать, какой взрыв энтузиазма вызвало мое явление на лед, И потому не все ли равно, где она?


А где она?

Ринувшись к шайбе, я успел подумать, что у меня есть доля секунды, чтобы взглянуть вверх на трибуны и найти глазами Дженни. И я увидел ее. Она была там.

В следующий момент я сообразил, что еду на собственной заднице. Оказывается, в меня врезались сразу два зеленых ублюдка, в результате чего я сел прямо на лед и, как следствие, невероятно смутился. Бэрретт повержен! Верные гарвардские фанаты даже застонали, когда я поскользнулся. И было слышно, как кровожадные болельщики Дартмута скандируют: «Бей их! Бей их!»

Что подумает Дженни?

Дартмутцы снова атаковали наши ворота, и снова наш вратарь парировал их удар… Зрители совершенно озверели. Надо было забивать гол. Я завладел шайбой и повел ее через все поле — за синюю линию Дартмута.

— Вперед, Оливер, вперед! Оторви им головы!

Среди рева толпы я различил пронзительный визг Дженни. Он был изысканно яростен. Я обманул одного защитника и с такой силой влепился в другого, что тот отключился. Но потом — вместо того чтобы бить по воротам самому — я переадресовал шайбу Дейви Джонстону, неожиданно появившемуся справа. И Дейви послал ее точно в сетку ворот. Гарвард открыл счет!

следующая страница >>