prosdo.ru
добавить свой файл
1 2 ... 29 30
Эсмеральда Сантьяго


Завоевательница

Эсмеральда Сантьяго

Завоевательница

За шепотками

ночей в тропиках

слышен шепот еще невнятней

придуманный смертью

для северян

которых тропики

забрали в плен.
Из стихотворения Уильяма Карлоса Уильямса «Адам»

(Перевод Сергея Сухарева)
ПРОЛОГ

ПЕРВОЕ ЗНАКОМСТВО:19 ноября 1493 года
Они пришли с моря, и черный корабль с потрепанными парусами заслонил горизонт цвета индиго. Высотой и длиной судно значительно превосходило юркие каноэ живущего здесь народа и распространяло вокруг зловоние немытых тел и сосновой смолы. Головы, грудь, руки и ноги сошедших на берег чудовищ покрывали блестящие щитки. Пришельцы несли копья, знамена, кресты.

Жители острова Боринкен боялись выйти из укрытия, поскольку их деревни разрушали множество раз и они усвоили, что от непрошеных гостей с моря надо ждать беды. Могущественная богиня Гуабансек частенько давала разгуляться ураганным ветрам и проливным дождям, которые налетали с океана и сносили их бохиос, затапливали поля маниока и изменяли течение рек. По морю приплывали к их берегу на длинных каноэ воинственные обитатели Карибов: они совершали набеги на их земли, отнимали еду, увозили женщин и убивали мужчин.

Да, островитяне испугались, однако это был смелый, гостеприимный и жизнерадостный народ. Они обратились к Юкаху, могущественному богу морей, с просьбой защитить их от новой напасти. А затем вышли из леса навстречу чужеземцам.


– Таино.

– Слово приветствия, которое произнес вождь – касик, означало «мирный народ», хотя вооруженные пришельцы мирными отнюдь не выглядели.

Моряки смотрели на местных жителей так, словно никогда раньше не встречали людей. Они изумленно взирали на покрытые татуировками тела и жадно таращились на женщин. Их ошеломили убор из перьев на голове касика, золотой диск на его груди и его золотые браслеты. Поразили их также небольшие самородки, висевшие на шее и руках воинов.

Касик был проницательным вождем и заметил алчные взгляды. Он велел островитянам подарить гостям украшения, полученные от Атаби, богини пресной воды и рек. Еще касик вручил чужакам гамаки, сплетенные самыми искусными мастерами деревни, и корзины с хлебом из маниока, сладким картофелем, арахисом, гуайявой и ананасами. Жители острова заполнили бочки чистой питьевой водой. Они надеялись, что, взяв эти дары, мужчины, покрытые железом, гремящим при каждом движении, заберутся в свое огромное каноэ с парусами и исчезнут в той же дали, из которой явились, и никогда не вернутся.

Тем ноябрьским днем чужаки покинули остров, но потом они приплывали опять и опять, рассекая волны своими кораблями. Где бы они ни высаживались, везде требовали дани от вождей мужчин и вождей женщин, и те снова подносили им воду, самые лучшие гамаки, самородки и корзины с едой, которые с каждым разом становились все больше. Эти суда уходили, однако вместо них приходили новые и новые.

Поскольку первым словом, произнесенным туземцами, оказалось «тайно», пришельцы решили, что так жители острова называют себя, поэтому и назвали их «мирным народом». А еще люди с моря переименовали остров Боринкен («Великая земля храброго и благородного владыки») в Сан Хуан Баутиста де Пуэрто Рико (что означает «Богатый порт Святого Иоанна Крестителя»). Они пришли с оружием, одним взмахом которого можно было снести голову человека. Привезли животных, неизвестных местным жителям: лошадей, свиней, собак, коз, коров. Они вытаптывали плантации маниока, курили табак островитян и насиловали женщин.


Касики, мужчины и женщины, сплотили вокруг себя народ. Они велели своим воинам смазывать стрелы ядом, так чтобы наконечники, вонзаясь в незащищенную плоть, воспламеняли и вспенивали кровь в телах чужаков. Когда воин тайно обрушивал свою тяжелую палицу на не покрытую шлемом голову врага, Макана разбивала череп с такой легкостью, словно это была тыква. Туземцы держали головы незваных гостей в чистой пресной воде островных рек до тех пор, пока вражеские тела не обмякали. Женщины кормили чужестранцев сырым маниоком, который взбивал их внутренности в жуткое месиво.

Но завоевателей пришло слишком много, и были они слишком сильны и оружием владели смертоносным. Они привезли огромных собак, чтобы преследовать местных жителей и гнать их прочь из собственных деревень. А после того как человек в тяжелых одеждах побрызгал на островитян водой и совершил над ними загадочные движения рукой, чужестранцы поменяли родовые и племенные имена туземцев на имена из своего языка. Они заставили женщин прикрыть груди, животы и те священные места, откуда на свет появлялись их дети. Пришельцы называли себя католикос, а еще эспаньолес, а их вожди именовали себя кошками, хотя ни один из них не был рожден на острове Боринкен женщиной из местного племени.

Среди вожаков чужеземцев особенно прославился Хуан Понсе де Леон, который выстраивал аборигенов в ряд и тыкал пальцем то в одного, то в другого, то в третьего. Он отделял женщин от мужчин, детей от матерей, стариков от их семей. Он формировал из них группы, а затем его люди уводили туземцев из родных деревень в другие части острова и обращали в невольников, принуждая работать по пояс в воде островных рек и силой вырывать из устланных песком и галькой вен Атаби сияющие самородки, которые она с такой охотой дарила людям до того, как на Боринкен явились чужаки.

Местные жители стали умирать от болезней, прежде им неизвестных, и от грязных ран, что оставлял на спинах, руках и ногах кнут, никогда ранее не опускавшийся на их тела. Они умирали, поднимая мятежи, поскольку чужеземцы на лошадях, с острыми мечами, превосходили их числом. Они умирали от измождения в рудниках, переплавляя сияющие самородки в слитки. Они умирали от ужаса. Они бросались в расщелины с самых высоких горных вершин. Они тонули в море. На них нападали акулы, когда разваливались плоты, на которых они плыли в поисках другого острова, где можно было бы заново разбить огороды и восстановить общины. Они убегали в горы, на там их преследовали и хватали собаки. Они умирали от унижения после того, как на лоб им ставили клеймо раскаленным железом. Они умирали в огромных количествах, поэтому к тому моменту, когда Понсе де Леон покинул остров, их осталось так мало, что местный язык тоже начал умирать, а имена предков и почти всех богов оказались преданы забвению. Культуру, историю и традиции Боринкена описывали в своих хрониках завоеватели, которые называли островитян дикарями, неверно истолковывали их обычаи и ритуалы и обещали, что в следующей жизни туземцы будут гореть в адском пламени, если не откажутся от своих богов.


Чужеземцы принуждали женщин местных племен к сожительству, поскольку своих женщин с собой не взяли, и от их детей пошла новая раса. Последний чистокровный коренной островитянин увидел, как на земле Боринкена появился новый народ – мужчины, женщины и дети, которых похитили, заковали в цепи и привезли на переполненных до отказа кораблях из далеких земель, скрывавшихся за линией горизонта. Подобно местным жителям, они хорошо разбирались в лесных тропах, однако говорили на других языках, и кожа у них была темнее. Их тоже клеймили, тащили, подгоняли и стегали, заставляя работать в реках, а когда богиня Атаби не захотела больше давать золото, чернокожих отправили рубить деревья и строить жилища из дерева и камня для хозяев. Священные плантации маниока завоеватели уничтожили, чтобы освободить место под другие культуры, более неприхотливые, поскольку, несмотря на то что золота на Боринкене больше не было, с моря прибывали и прибывали мужчины и даже женщины.
КНИГА ПЕРВАЯ

КОНКИСТАДОРЫ 1843 1848
Всяк по своему с ума сходит.
КОНКИСТАДОРЫ: 1843 год
Ана была потомком одного из тех храбрецов, что первыми отправились в плавание с самим Великим адмиралом моря океана, доном Кристобалем Колоном1. Трое ее предков со стороны отца оказались в числе первых конкистадоров, моряков басков, которые владели самыми сокровенными тайнами моря и отличались неустрашимым стремлением познать мир, скрывавшийся в неизведанной дали. Двое ее родственников по линии Ларрагойти умерли от рук свирепых карибов на Эспаньоле. Третий, Агустин, прославился как отважный просветитель и миссионер и в 1509 году был пожалован целой деревней туземцев на острове Сан Хуан Баутиста де Пу эрто Рико.

Тайное собрали достаточно золотых самородков, чтобы Агустин смог вернуться в Испанию, где, по причинам, о которых в семье так и не узнали, предпочел поселиться в Севилье, а не в родной деревне. Следующие поколения сыновей и племянников Ларрагойти поплыли из Севильи по реке Гвадалквивир в надежде повторить успех Агустина. По утверждению Густаво, отца Аны, потомки Ларрагойти проживали в Мексике, Перу и Венесуэле и все они были богаты сверх меры.


Мать Аны, Хесуса, кичилась тем, что среди ее предков, Кубильяс, были трое военных, двое монахов францисканцев и трое торговцев, чьи письма и дневники с описаниями тягот и выгод освоения Вест Индии передавались из поколения в поколение, читались и обсуждались на торжественных семейных собраниях. Потомки Кубильяс тоже были разбросаны по всему Новому Свету, владели приличным состоянием и, по слухам, принадлежали к числу самых знатных семей Антильских островов.

Однако доблестные победы предков над человеком и природой были всего лишь домыслами. Ни Ларрагойти, ни Кубильяс, жившие в Испании, не знали наверняка, как сложились судьбы конкистадоров, торговцев и священников после 1757 года, когда перестали приходить письма от последнего человека в колониях, с которым еще поддерживалась связь, – табачного плантатора с Кубы. Зафиксированные на бумаге деяния, к тому времени мифологизированные и преувеличенные до такой степени, что они уже мало напоминали рассказы очевидцев, хранились в запертых сундуках в домах нынешних патриархов кланов Ларрагойти и Кубильяс.

Их богатство, гордость и честь зависели от наследников мужского пола, но Густаво и Хесуса похоронили подряд троих сыновей, не проживших и нескольких недель. На седьмом году брака, после полутора суток схваток, 26 июля 1826 года Хесуса произвела на свет здоровую девочку, абсолютно не похожую ни на одного из здравствовавших на тот момент родственников, которые все были высокими, крепкими, светловолосыми, светлоглазыми, длинноносыми мужчинами и женщинами, чьи надменные губы презрительно кривились по малейшему поводу. Если бы Хесуса не провела двадцать девять часов в родовых муках, она не признала бы эту миниатюрную, черноволосую, темноглазую девочку, походившую только на дона Агустина, портрет которого висел на самом почетном месте в галерее. Хесуса назвала малышку Глориоса Ана Мария де лос Анхелес Ларрагойти Кубильяс Ньевес де Доностия, дав ей имя Ана в честь Девы – покровительницы беременных женщин, в чей день девочка и родилась. В няньки ей взяли крепкую цыганку, поскольку знатным дамам не подобало предлагать своим детям собственную грудь. Ана благополучно миновала первые несколько дней, потом три месяца, затем шесть, девять и к году уже ковыляла, пошатываясь, из рук няни в руки служанки.


Хесуса стала с удвоенной силой молиться и заниматься благотворительностью, надеясь, что Санта Ана похлопочет за нее и она снова сможет зачать ребенка, на этот раз мальчика. Однако молитвы расплывались в дрожащем мареве горящих свечей, а чрево оставалось пустым. Хесуса считала, что Ана виновата в ее бесплодии, и всякий раз, глядя на девочку, видела свои истаявшие надежды и собственное бессилие родить наследника. При отсутствии в семье мальчика все дома, предметы обстановки, капиталы, унаследованные Густаво Ларрагойти Ньевесом, после его смерти должны были перейти к младшему брату, чья плодовитая жена уже произвела на свет троих здоровых сыновей.

С самых первых дней родители вверяли малышку заботам североафриканских горничных. Стоило Ане привыкнуть к одной, Хесуса ее увольняла и заменяла на другую. Она часто жаловалась своим друзьям на то, как трудно стало найти верных слуг.

«Напрасно мы в Испании освободили рабов», – говорила Хесуса, и ее друзья соглашались.

Испанские рабы попадали в страну двумя путями: их либо брали в плен во время войн, либо привозили из Африки и Испанской Америки. В 1811 году рабство отменили в Испании, но не в ее колониях. Почти двадцать лет спустя Хесуса все еще негодовала, что ее личная горничная Альмудена, которая служила трем поколениях Кубильяс, немедленно исчезла, как только пришла весть об освобождении рабов, и больше ни разу не появилась и не дала о себе знать. Хесуса была женщиной властной и требовательной, и к пяти годам Ана уже понимала, почему Альмудена сбежала при первой же возможности.

Самые ранние воспоминания Аны – ее приводят в гостиную матери, где она должна была вызывать умиление гостей прелестными реверансами и хорошими манерами. Девочке позволяли остаться на несколько минут в компании дам, едва не задыхавшихся внутри своих корсетов и многослойных шуршащих юбок. Как только малышка заканчивала реверансы, женщины переставали обращать на нее внимание и продолжали беседу через голову девочки, пока Хесуса не вспоминала о присутствии дочери и не приказывала горничной увести Ану прочь.


В десять лет девочку отправили в ту же самую школу при католическом монастыре Буэнас Мадрес в Уэльве, где училась сама Хесуса, неподалеку от поместья Кубильяс. Некоторые из монахинь помнили Хесусу в бытность ее ученицей и неодобрительно сравнивали Ану с матерью, которая, по их словам, обладала всеми теми качествами, какими не могла похвастаться дочь: благочестием, послушанием, скромностью и рассудительностью. В отличие от Аны, Хесусу никогда не заставляли жевать острый перец, потому что она запнулась на «ora pro nobis peccatoribus»2 читая «Аве Мария». Мать никогда не ставили голыми коленками на рисовые зерна лицом в угол в попытках излечить от постоянного, не подобающего леди ерзанья во время уроков. Хесуса никогда не прогуливала мессу ради того, чтобы ослепительным весенним утром поваляться на молодой травке. За это прегрешение Ану заставили целый день и целую ночь лежать лицом вниз на каменном полу часовни, без пищи и воды, и молиться достаточно громко, дабы дежурившие по очереди монахини могли ее слышать.

Ана проводила рождественские каникулы и Страстную неделю с родителями в Севилье, где ей позволяли гулять во дворе, однако не разрешали выходить в многолюдный город без матери и лакея. Как многие севильянки, покидая стены дома, Хесуса закрывала лицо вуалью, словно была слишком красива для посторонних глаз. Ана радовалась тому, что еще не выросла и может свободно смотреть по сторонам, гуляя по городу.

А по улицам сновали торговцы, карманники, монахи и монахини, моряки и купцы, цыгане и бродяги. Ана и Хесуса посещали ежедневную мессу в часовне величественного собора Санта Мария де ла Седе, возведенном и отделанном в пятнадцатом веке на деньги богачей, стекавшихся в Севилью со всей Испанской империи. Высокие готические арки, инкрустированные золотом статуи святых, искусно исполненный алтарь и многочисленные ниши свидетельствовали о богатстве города и славной истории Испании. Под куполом собора Ана чувствовала себя маленькой и ничтожной. Его вздымавшиеся ввысь колонны походили на руки, тянувшиеся к чистилищу, куда, по заверениям монахинь, Ана должна была попасть, если не исправится и останется такой же непослушной.


Ана с Хесусой зажигали свечи перед золочеными статуями святых и бросали монетку другую нищим на ступенях. Затем шли на кладбище, чтобы положить букетики на могилки трех мертвых мальчиков, которых Ана не могла заменить. Они приносили лекарство прикованным к постелям соседям и читали немощным Библию. Еще они обменивались сплетнями с женщинами и девушками, приходившими к ним с визитом, а потом возвращали эти визиты. А по вечерам, когда девочка достаточно подросла, стали посещать балы, дабы представить ее на обозрение потенциальных женихов. В промежутках между исполнением религиозных и светских обязанностей Ана сидела дома. Она шила или вышивала рядом с Хесусой, а возле ее ног в корзине, на мягкой подушке, посапывали и похрапывали два толстых мопса.

– Не поднимай глаз от работы! – резко бросала мать, когда взгляд дочери устремлялся к тоненькой полоске неба, видневшейся сквозь тяжелые драпировки узкого окна. – Поэтому у тебя и швы такие кривые. Ты невнимательна.

Мать критиковала Ану за то, что она не может сидеть спокойно; за то, что она говорит так, словно ее мнение кому то интересно; за то, что она не в состоянии следить за прической; за то, что у нее нет друзей в Севилье.

– Какие у меня могут быть здесь друзья? Вы сослали меня в монастырь.

– Прикуси свой язычок, – приказывала Хесуса. – Никто не разговаривает с тобой, потому что ты ужасно неприветливая.

Ана задумывалась: а другие девочки чувствуют, что не играют в семье никакой роли и не нужны своим родителям, как она? Она обижалась на Хесусу из за ее явного разочарования дочерью и одновременно безуспешно пыталась заслужить любовь матери. Ана избегала отца, который сердился всякий раз, стоило ей оказаться поблизости, словно она оскорбляла его тем, что была девочкой.

Ее период созревания пришелся на то же самое время, когда у Хесусы началась менопауза. Неожиданно Ана поймала на себе взгляд матери – зависть, смешанную с отвращением, – который смутил их обеих. Если бы не Ирис, ее горничная, Ана решила бы, что умирает, в первый раз увидев кровь на панталонах. Она стыдилась изменений в теле, своей чрезмерной эмоциональности и замечала брезгливость в глазах Хесусы. Однако ей не позволялось говорить или даже размышлять о каких бы то ни было чувствах, сбивавших ее с толку и приводивших в замешательство. Ана исследовала новые ощущения, но, дотрагиваясь пальцами до округлившейся груди и получая удовольствие от этого прикосновения, она представляла Бога, который недовольно хмурится, словно сами мысли ее были греховны.


Ее школьные подруга рассказывали о том, как по мере взросления усиливается их близость с матерями, и Ане хотелось, чтобы и Хесуса была такой же – любящей, нежной, внимательной, заботливой, готовой ответить на любые вопросы дочери. Однако Хесуса похоронила свою материнскую любовь вместе с тремя сыновьями.

– Я люблю тебя, мама, – однажды призналась Ана.

– Естественно, любишь, – ответила Хесуса.

Каждый раз, вспоминая тот день, Ана чувствовала себя еще более одинокой, оттого что мать не сделала ответного признания.

Хотя любви в доме не было, однако, и Ана видела это, существовала тревога за ее будущее. Чтобы после смерти Густаво не ставить дочь в зависимость от заносчивого дядюшки, родители рассчитывали выдать ее замуж за богатого человека. Ана не думала, что независимость можно обрести в браке, скорее наоборот. Она будет жить, как Хесуса, – запертая в каменных стенах, спрятанная за тяжелыми портьерами, опутанная по рукам и ногам правилами приличия, проводя дни в покаянии о содеянных грехах. Стоило Ане представить себе такую жизнь, и в ней вскипала ярость при мысли о том, что она не может распоряжаться собственной судьбой. И возникало желание сбежать из дому.

За Аной давали приданое, но не слишком большое, поэтому вряд ли кто то из завидных холостяков, разъезжавших по балам и салонам, обратил бы на нее внимание, поскольку имелась добыча и побогаче. К тому же Ана осознавала, что не была настоящей сеньоритой. Она, конечно, была привлекательна, особенно когда улыбалась, но не умела хорошо танцевать, не играла ни на одном музыкальном инструменте, ненавидела светскую болтовню, отказывалась льстить красовавшимся перед ней молодым мужчинам и не выносила вмешательства дуэний и потенциальных свекровей, которые критически оценивали ее бедра, слишком узкие, несмотря на семь нижних юбок, надетых по настоянию Хесусы.


Ана считала дни, оставшиеся до летних каникул, которые она проводила на ферме своего деда со стороны матери в Уэльве, недалеко от школы. Старый вдовец не выказывал ей больше нежности, чем родители, однако разочарования внучкой Абуэло Кубильяс тоже не демонстрировал. Он нанял дуэнью, которая составляла Ане компанию, когда та приезжала на ферму. Донья Кристина, местная вдовица со скромными средствами, отличалась безупречной нравственностью и полным отсутствием воображения. При первой же возможности Ана удирала от ее религиозных трактатов и пялец для вышивания.

Абуэло позволял Ане делать все, что захочется, при одном условии: она не должна была нарушать заведенных в доме порядков и мешать ему принимать пищу, потягивать вино, курить трубку и читать, усевшись в мягкое кожаное кресло, положив ноги на скамейку и укрыв их стеганым одеялом, сшитым еще его матерью.

Абуэло родился в 1775 году, во время землетрясения, и с тех пор проводил как можно больше времени в неподвижности, словно ожидая, когда затихнут последние толчки.

После молитвы Ана завтракала вместе с Абуэло и доньей Кристиной, а затем выходила из дому. Она училась ездить верхом на мужской манер, как их конюх, цыган Фонсо, под присмотром его дочери Бебы, крепкой вдовицы.

– Женщина должна уметь защитить себя, – однажды сказала Беба, дала Ане маленький складной нож и велела положить в карман. – Не бойся использовать его, если потребуется.

Фонсо прилаживал мишени за выгоном, где Ана практиковалась в стрельбе из ружья. Как то она подстрелила кабана. Девочка с упоением скакала верхом: ветер свистел в ушах, лицо пылало, сердце колотилось. Она была свободной, сильной и ловкой – никогда ей не было так хорошо в Севилье.

Каждое утро Беба кормила кур, уток и гусей и выбирала самых толстых птиц для повара. Она собирала яйца и объясняла Ане, что нужно оставлять достаточно яиц для высиживания птенцов. А еще Беба показывала, как убивать птицу (переламывая шею), ощипывать и собирать гусиный и утиный пух на подушки и одеяла и перо на перины.


Она демонстрировала, как выдергивают длинные перья из хвостов павлинов и фазанов:

– Высуши стержни, а потом можешь делать веера или украшать шляпки.

Ана научилась у доярок доить коров, овец и коз, а у жены садовника – делать сыр. Ей нравился прохладный сырой погреб, где созревал сыр, первый мускусный душок свернувшегося молока, резкий запах сыворотки. Она научилась орудовать острым ножом, помогая старику садовнику прививать плодовые деревья. Она взбивала масло с его женой. Девочка чувствовала себя гораздо счастливее в садах, полях и огородах дедовской фермы, чем в богатых домах Севильи.

Донья Кристина была шокирована подобной привязанностью Аны к людям из низшего сословия, однако Абуэло восхищали демократические порывы внучки.

– Больше всего ненавижу узколобых женщин, полных предрассудков, – как то заявил он.

– Однако, сеньор, если вы считаете меня подобным существом…

– Я ни в чем вас не обвиняю, – ответил Абуэло.

– Я ни в коем случае не критикую вашу обожаемую внучку, сеньор. Просто хочу обратить ваше внимание на то, что… Скажем так, она сеньорита из хорошей семьи, но, однако, водит компанию с…

– Я устал от вас, – прервал он. – Будьте добры, оставьте ее в покое.

Тем не менее, вероятно из за переживаний доньи Кристины, Абуэло велел Ане заняться другим делом.

– Фонсо, Беба и другие слуги обучают тебя практическим навыкам и естественным наукам, – начал он разговор, – монахини укрепят твой дух, а мать и дуэньи объяснят, как стать женой и матерью, и подготовят к ведению домашнего хозяйства. Но я владею ключом от самого большого сокровища, каковым является живой и созидательный ум.


Абуэло разрешил внучке в любое время заходить в библиотеку и читать все, что ее заинтересует. Именно там нашла она дневники своего предка, дона Эрнана Кубильяса Сьен фуэгоса. Истрепанные пожелтевшие страницы с расплывшимися, выцветшими чернилами, исписанные торопливым почерком, разожгли в сердце Аны жажду приключений.

Дон Эрнан оказался в числе конкистадоров, состоявших на службе у Хуана Понсе де Леона во время его первой официальной экспедиции на Сан Хуан Баутиста де Пуэрто Рико в 1508 году. Ее предок был среди первопроходцев, большинство из которых погибло в том болоте, которое Понсе де Леон поначалу выбрал для нового поселения Капарра, и он стал одним из тех, кто уговорил славного конкистадора перенести колонию на обдуваемый ветрами островок со здоровым климатом на другой стороне гавани. К 1521 году, когда Понсе де Леон умер, остров переименовали в третий раз. Теперь весь остров стал называться Пуэрто Рико, а неприступная столица получила имя Сан Хуан.

Дон Эрнан иллюстрировал свои дневники и письма пейзажными зарисовками, изображениями ярких птиц и цветов, странной формы овощей, рисунками босоногих мужчин и женщин с перьями и раковинами в волосах. Большинство женщин были обнажены, хотя некоторые носили короткие переднички, которые дон Эрнан снабдил пометкой «ногу ас».

Мужчины вроде бы вообще ничего не носили, однако судить было трудно, поскольку дон Эрнан всегда рисовал их с поворотом в три четверти или сбоку или же они держали перед собой палку, лук или какой нибудь другой предмет, прикрывающий ту часть тела, которую Ане больше всего хотелось рассмотреть.

Дон Эрнан рассказывал о полной опасностей жизни на острове: набегах воинов тайно, землетрясениях, болезнях, чудовищных штормах, разрушавших все на своем пути. Но еще он описывал золотые самородки, мерцавшие в песке вдоль русел первозданно чистых рек, необычные фрукты, свисавшие с вьющихся стеблей, непроходимые леса и древесные стволы такой ширины, что пять человек не могли их обхватить. В своих записях он повествовал о бесконечных возможностях этих загадочных земель. Как все конкистадоры, он приехал туда за богатством, однако, прежде чем сколотить состояние, ему пришлось укрощать дикую природу и первобытный народ.


В 1526 году письма от дона Эрнана приходить перестали. Сундук с его дневниками и документами доставил год спустя моряк, которому поручили сообщить семье о том, что их родственник скончался от холеры. В воображении Аны, однако, он по прежнему оставался живым. Девочкой она зачитывалась его отчетами, изучала рисунки и пыталась представить, каково это было – светлокожему, голубоглазому испанцу в первый раз столкнуться с коричневыми, черноглазыми аборигенами Нового Света. Ее интересовало, что чувствовали тайное, увидев людей в металлических шлемах, ярких панталонах, со сверкающими на солнце мечами из толедской стали, – чужаков, которые спускались в шлюпки с борта парусных судов и гребли к берегу в сопровождении собак. Впереди всегда шел человек с распятием в поднятых руках.

Далеко за полночь, склонившись в дрожащем свете свечей над страницами дневников дона Эрнана, Ана приходила в отчаяние оттого, что родилась женщиной, к тому же слишком поздно, и поэтому не могла стать отважным первопроходцем, подобно своим предкам. Она изучила каждый отчет, который смогла разыскать, об удивительной кампании, предпринятой Испанией, чтобы открыть новые земли, усмирить туземцев и стать хозяйкой сокровищ одного из полушарий.

Она узнала, что в числе конкистадоров оказались в основном бедняки, вторые сыновья и военные, которые, имея за спиной многочисленные сражения, не видели особых перспектив в будущем. Ана не относилась ни к одной из этих категорий, но ей были близки чувства дона Эрнана. Она была всего лишь девочкой, воспитанницей монахинь, опутанной условностями своего окружения, однако понимала отвагу конкистадоров и разделяла их уверенность в том, что, оставив родину, семьи и традиции, можно упорством и силой оружия добыть богатство и обеспечить себе жизнь, полную волнующих приключений. Чем больше она читала, тем больше стремилась попасть в мир за пределами своего балкона, убежать подальше от гулких залов монастырской школы, дома и разочарованных родителей.


следующая страница >>