prosdo.ru
добавить свой файл
1
Annotation Известный писатель Йен Лоуренс по праву может считаться гражданином морской стихии: значительная часть его жизни протекает в дальних путешествиях по морям. Наверное, поэтому так увлекательны и достоверны его книги, написанные в духе бессмертного «Острова сокровищ» Роберта Льюиса Стивенсона. Ужасный шторм настиг у побережья Великобритании торговую шхуну «Небесный остров». Увидев блеснувший свет маяка, команда направила терпящий бедствие корабль к берегу, но вместо спасительной гавани его ждали смертоносные скалы. Шхуна погибла, а из всего экипажа в живых остался только четырнадцатилетний Джон Спенсер. Но чудесное спасение из морских волн было лишь началом его смертельно опасных приключений, ведь теперь Джон стал единственным свидетелем преступления шайки прибрежных грабителей, обманом заманивавших проходящие корабли на острые скалы, чтобы затем поживиться богатой добычей. * * * Йен Лоуренс1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 ПРИМЕЧАНИЕ АВТОРА БЛАГОДАРНОСТЬ АВТОРА КРАТКИЙ СЛОВАРЬ МОРСКИХ ТЕРМИНОВ * * * Йен Лоуренс ГРАБИТЕЛИ Моему отцу 1 КРУШЕНИЕ Семь дней нас трепал шторм. Вздымались громадные волны, выл ветер. Под приспущенными парусами мы шли к Англии на бриге «Небесный Остров». Судно дало течь по всем швам и люкам, но каким-то чудом держалось, отмеривая милю за милей, окутанное плотным облаком брызг. Я весь промок и замерз, был растерян и напуган, но все это не могло подавить восторга, который я испытал при знакомстве с морем. Это было мое первое плавание. «Небесный» принадлежал моему отцу, который никогда моряком не был. Больше того, он считал море досадной помехой, а бриг был вещью, которой приходилось владеть, так же как повозками и конторской мебелью. «Только хозяин и адмирал могут указывать капитану», любил он похвастать. Это путешествие — отец назвал его прогулкой — должно было доказать мне, что скрипеть пером, скрючившись над конторскими книгами, куда приятнее, чем бороздить моря. — Хочешь стать моряком? — уточнил он. — Ну так знай, что ты умрешь от скуки. — Он засмеялся. — Или от страха. Третьего не дано. Однако я ни разу не почувствовал скуки и ни разу слишком не испугался. Мы ночью погрузили итальянские ткани и турецкий изюм, а также испанское вино, которое попало к нам при странных и таинственных обстоятельствах. Загромоздили всю палубу клетками-курятниками и отправились в обратный путь. Но на седьмой день нашего возвращения барометр пополз вверх. Маленькие осторожные крестики на карте капитана Стаффорда указывали, что мы находимся в семи лигах к юго-западу от Плимута. Но даже это расстояние было слишком опасной близостью к суше, Стаффорд умолял отца отойти подальше, дождаться рассвета. — Я вовсе не уверен, что мы именно здесь, — говорил он, глядя на карту. Отец ничего не хотел слышать. — Изюм! — Он назидательно поднял палец. — Изюм не любит морского воздуха. Мы продолжили путь. И за час до рассвета «Небесный Остров» накрыла волна. Вода залила палубу, брызги поднялись столбом. Тысячу раз до этого происходило то же самое, могло повториться и еще, но в этот раз куры взбудоражились, сорвались со своих насестов, стали биться о прутья клеток. Старый моряк Финниган Квик с ужасом смотрел на них. — Земля,— сказал он.— Они почуяли землю. Я стоял рядом с отцом, красный плащ которого развевался и хлопал на ветру, как флаг. Он нагнул голову, чтобы брызги не попадали в лицо, и схватил меня за воротник. Золотой перстень на его пальце был холоден как лед. Когда отец притянул меня к себе, перстень вонзился в мою шею. — Иди вниз,— приказал отец. Щекой я чувствовал его бороду, она была как иней. — Иди, Джон. Там не так страшно. — Но мне и здесь не страшно. Мы подходим к берегу, и... Он подтолкнул меня, чтобы отправить, куда велел, но я не послушался. Впервые за четырнадцать лет моей жизни. Я отошел к вантам и прицепился к ним, как паук. Когда следующая волна положила судно на борт, я висел над морем. Казалось, прошла вечность, прежде чем бриг снова выпрямился. И тут впередсмотрящий закричал из своей бочки голосом, который рупор превратил в какой-то загробный: — Земля! Земля! Он был не виден там, наверху, где ветер трепал снасти. Быть может, сам Всевышний подал голос с небес. — Буруны по курсу! Я увидел, как сжался мой отец. Он выглядел испуганным и растерянным, как олень, готовый сорваться с места и убежать. У штурвала рулевой боролся с судном и стихией. Отец застыл, другие пробегали мимо него. Там был Кридж, помощник капитана, с белой, развевающейся шевелюрой, похожей на конскую гриву. Он и Дэнни Риг-гинс, матрос из Плимута, повисли на штурвале, помогая удержать судно на курсе. Поднялся на мостик и Стаффорд в своей черной штормовке. — Капитан Стаффорд! — закричал ему отец и схватил за руку. Стаффорд стряхнул его. — Руль по ветру! — скомандовал он. Как только не вывернуло мачты! Но бриг «Небесный Остров» был добротным, прочным судном, и он развернулся на гребне. Реи взвизгнули блоками. Судно пронзила дрожь. Ударил ветер, и бриг наклонило так, что рея главного паруса черкнула по воде. Я услышал, как в трюме катятся бочки и гремит сорвавшийся груз. Волна взметнулась выше мачт, столкнув бриг в кошмарную пучину. Я оказался под водой, затем над водой и стал жадно хватать ртом воздух. Послышался резкий вскрик. И тут донесся звук бурунов. Это была беспокойная, бьющаяся дробь, напоминающая биение сердца. Отец вздрогнул и повернул голову, как ястреб. С резким хлопком разорвался в клочья верхний парус второй мачты. Бриг выпрямился, потом зарылся носом, вода захлестнула палубу. — Так держать! — крикнул капитан Стаффорд. Он поднял голову и поднес ладони рупором ко рту: — Эй, на мачте! Но впередсмотрящий исчез. На мостик поднялся человек с мокрой тряпкой в руке. — Помпы! — крикнул он. — Они засорены! — Чем? — спросил Стаффорд. — Похоже, опилки. — Он вытряхнул тряпку, на мостик посыпались рыжеватые комья. Отец уставился на них с ужасом. Много позже я узнал, что он видел в этих опилках, какую ужасную весть он в них прочитал. Но в тот момент я думал только о насосах. — Можете их очистить? — спросил капитан. — Пытаемся. — Тряпка оказалась головным убором этого человека. Он выжал ее, повязал на голову и снова исчез. Судно нещадно швыряло. Брызги и потоки воды мели палубы, ослепляли людей. Но впереди я мог различить береговую линию и мерцание бурунов. И тут я увидел огни. Их было два, один над другим, сверкающие во тьме. Я спрыгнул на палубу и заспешил на корму. — Огни! — кричал я, дергая отца за плащ. — Огни! Сначала он рассердился, увидев меня, но сразу понял и схватил за руку. — Где? — Там! Он и Стаффорд посмотрели в направлении моей руки. Бриг поднялся на волне, и огни были почти прямо по носу. Появился третий, раскачиваемый ветром, как будто прикрепленный к мачте. Капитан нахмурился: — Что за дьявольщина! — Маяк! — смеялся отец. — Гавань! — Возможно. — Стаффорд был озадачен. — Но какая? — Плимут! — крикнул отец. Риггинс взобрался к ним поближе по накренившейся палубе. Он кивнул мне, взял свою бороду в ладонь и выжал из нее полпинты воды. — Никакой не Плимут,— отрезал он.— Я родился и вырос в Плимуте, что вы мне будете говорить! И не Портлоу, не Салком, не Фоуи. — Черт с ними! — прорычал отец. — Какая разница, какой это порт? Бедный Риггинс отпрянул, как будто отец его ударил. — Это нигде, вот что я имею в виду, — пробормотал он. — Это никакой не порт, вот что я вам скажу. Мой отец уставился на него взглядом, полным страха и гнева. Ветер закручивал плащ вокруг него. — Направляйтесь в гавань, — приказал он. Капитан Стаффорд тронул его за руку: — Через час рассветет, мистер Спенсер. Нам надо дождаться рассвета и оценить обстановку... — Или пойти камнем ко дну, — сказал отец. — У нас порваны паруса и полон трюм и нечем выкачать воду. И вот у нас перед носом маяк, а мы должны ждать! — Мне не нравится этот маяк, — сказал Стаффорд. Волна ударила в судно. — Мне вообще не нравится этот рейс. Погрузка под покровом ночи. Скрытность... как воры. Я не знаю, что вы собираетесь делать, мистер Спенсер, но... В Лондоне я ни разу не слышал, чтобы отец на кого-нибудь повысил голос, даже на самого младшего своего служащего. — Думайте, что говорите! — крикнул отец. Нас несло ветром, звук прибоя усиливался.— Это мое судно, и вам надлежит выполнять мои указания. Я приказывают вам направляться туда! Стаффорд отвернулся. Все это ему не нравилось, но он подчинился и начал отдавать распоряжения. Бриг быстро развернулся и уставил палец бушприта прямо на огни. Риггинс нахмурился, но, увидев меня, он улыбнулся. У него всегда была в запасе для меня улыбка. Но никогда эта улыбка не была такой мрачной. — Будь начеку, Джон, — сказал мне Стаффорд. — Ты теперь наши глаза. Я следил за огнями, как будто они отмечали небесные врата. Я вглядывался в них до боли в глазах. Когда самый верхний огонь уполз в сторону, я крикнул рулевому: — Правее! Бушприт повернулся на фоне облаков. — Так держать! — пел я. Кридж уставился в компас и ерошил свою косматую шевелюру. Полоса прибоя подползала ближе, выделился мыс. Мы прошли его, держа курс на маяки через бухту, за которой горели на побережье огни. Вдруг огни разделились, хотя бриг не менял курса. — Что-то тут не так, — сказал Кридж. Мы снова услышали шум прибоя, но на этот раз звук стал иным, грохочущая лавина рычала громче с каждым мгновением. И я увидел, увидели мы все, что море перед нами кипело пеной. Волны разбивались о заостренные глыбы скал с ревом и брызгами. — Надгробные Камни! — закричал Риггинс. — Спаси нас Бог! Надгробные Камни. — Руль по ветру! — закричал капитан. — По ветру, или мы пропали! Бриг накренился, когда бушприт отвернул от огней. В жутком свечении занимающейся зари я увидел фигуры на гребне утеса, береговую линию, почти окружившую наше маленькое судно. Оно быстро отворачивало, выходя к ветру, когда ударилось о скалу. Бриг отскочил, но снова ударился, да так сильно, что с мачт полетели реи. Рулевое колесо бешено крутилось. Первая волна ударила по всей длине борта, сметая ограждения. Вторая снесла баркас и стекла кормовой каюты. Бедное судно стонало, как живое существо. Отец пытался пробиться ко мне, по колени в воде, вытягивая вперед руки. Третья волна смела меня с палубы. Я вскинул руки и закричал: — Помогите! Плавать я не умел. Волна засосала меня. 2 УТОПИЛИ! Щекой я ощутил колючий, холодный песок. Колюч он был как борода отца, и мне кажется, что я представлял отца, когда приходил в сознание. Я лежал на боку, довольно далеко от кромки волн, сотрясавших берег. Уже полностью рассвело, но день был серый и мрачный, о времени я представления не имел. Двигаться, даже дышать было больно. Глотка горела от морской воды. Я с трудом приподнялся на локте и осмотрелся. Чайки заполнили небо. Они лениво чертили гигантские окружности, перехлестывающиеся между собой, как колеса и шестерни какого-то жуткого механизма. Сотни чаек вопили над головой, время от времени срываясь вниз и касаясь волн. Я лежал на куче водорослей, запутавшись в них голыми руками. Когда я зашевелился, они заскользили, как гигантские угри. Куртки на мне не было, а к запястью, словно привязанные водорослями, плотно прилегали две рейки от курятника, как неуклюжие наручники. Пляж вокруг был усеян обломками и клепками от винных бочек. Берег представлял собой полукруг сияющего песка, это была бухта, в которой торчали рифы, а фон образовывали отвесные скалы. Я лежал недалеко от воды, как раз за выступом скалы, прерывающим линию прибоя на этом участке. На берег накатывались волны, гряды бледно-зеленых гребней, мутные от песка. А еще дальше я увидел корпус нашего брига, лежавший на нагромождении скрученных скал, торчащих, как ряды надгробий. Ужасное зрелище предстало перед моим пробуждающимся сознанием. Вместо мачт торчали расщепленные обрубки, палуба была разорена. Обшивка борта наполовину отсутствовала, виднелись внутренности судна. По разломанной кабине отца валялись конторские книги, кресла, комод и ковры сгрудились у стены. Большая часть палубной надстройки снесена, массивные дуги шпангоутов торчат на фоне неба, как ребра скелета гниющего кита. На подветренной стороне бушприт, стеньги и реи плавают в путанице такелажа. Бочки подскакивают на волнах по всей поверхности бухты. Недалеко от меня волны забавлялись трупом моряка. Его одежда и волосы, схваченные в косицу, были испачканы смолой. Набегавшие волны выбрасывали его на берег, а он снова и снова скатывался обратно, кувыркаясь на песке. Потом он повернулся и остался лежать на спине, обратив ко мне ужасный оскал мертвеца. Это был Том, который учил меня сращивать концы. Еще вчера сильные и ловкие, его пальцы теперь скрючились и потемнели. Накатила следующая волна, и он снова затрепыхался, размахивая руками, как будто приглашая меня составить ему компанию. Я часто сидел с ним рядом, но сейчас меня передернуло, и я отвел взгляд. Подальше я увидел еще несколько разбросанных тел, бесформенными кучами выделявшихся на песке. Люди, которых я знал. И тут появились живые. Трое мужчин в плащах с капюшонами направлялись в мою сторону. Они пинали ногами обломки, иногда нагибались, подбирая что-то, толкали тела, как будто ища уцелевших. И над ними, не переставая, кружили чайки. Я попытался крикнуть, но получилось лишь сдавленное бульканье. Все же помощь приближалась, мне оставалось только лежать и ждать. И я наблюдал, как они двигаются по берегу неровным, изломанным маршрутом. Они остановились у распростертого на песке тела моряка. Один из них, черная борода которого напоминала лопату, нагнулся и поднял голову моряка за волосы. Я попытался прочистить глотку и крикнуть. — Покойник, — сказал бородатый. Он разжал пальцы и отпустил голову, шмякнув ею о песок. — Немало их тут. Я распутывал водоросли, срывая их с рук, боясь, что они пройдут мимо меня. Один из мужчин поднял руку. — Вон еще один,— крикнул он. Но вместо того, чтобы идти ко мне, они свернули к воде, к лужице, отгороженной куском неровной скалы. Там лежал моряк, наполовину в воде, одной рукой судорожно вцепившись в гроздь мидий. Он с трудом поднял голову, и я узнал Криджа. Его мокрая белая грива свисала, глаза опухли и покраснели. У него не было сил выбраться на сушу, он едва мог удерживать лицо над водой, а ноги колыхались в волнах. Мужчины подходили к моряку, вздымая песок высокими сапогами, плащи их развевались на ветру. Они остановились полукругом, упершись руками в бока. Кридж посмотрел на них, и я увидел в его глазах ужас. Тотчас человек, стоявший в середине, поднял ногу и опустил каблук сапога на голову Криджа. Он сделал это медленно, уверенно; он сильно надавил на макушку помощника капитана и погрузил ее в воду. Я подавил крик. Не отважился закричать. Это была не помощь. Они пришли не спасать нас, а убивать. И я мог лишь наблюдать, как рука Криджа отпустила мидии и вцепилась в голенище сапога убийцы. Вторая рука описала полукруг и вцепилась в тот же сапог рядом с первой. Ноги помощника капитана колотились в воде. Но человек не двигался. Он все сильнее давил на голову, и вода пузырилась сквозь белые космы моряка. Кридж судорожно бился в мелкой воде, но его движения ослабевали. Человек не обращал на моряка, бившегося в судорогах, никакого внимания. Он вынул трубку из кармана, умял в ней табак и указал ею на «Небесный Остров». — Прямо на Надгробные Камни, надо же! — Мы старались, Калеб, — сказал мужчина справа от него. — Да уж! Но если бы на кабельтов вправо или влево, то он бы сейчас лежал на берегу целехоньким и сухоньким. — Он хмыкнул и сплюнул, и они стояли все трое спиной ко мне, глядя на разбитое судно. Я мгновенно вскочил, стряхнув с себя последние плети водорослей и ошметки курятника. Осторожно шагнул назад, еще раз. Одна из рук Криджа соскользнула с сапога убийцы, я увидел сорванные ногти и следы крови на сапоге. Человек, которого они называли Калебом, встряхнул трубкой и заговорил. — При таком волнении к вечеру ничего не останется, его разнесет в щепки,— сказал он. — Ничего не останется, кроме балласта. Я повернулся и побежал. До скал было не более пяти ярдов, но они показались мне милей. Ноги мои вязли в песке, я спотыкался, падал, вскакивал снова. Каждое мгновение я ожидал окрика сзади. Наконец я оказался среди обломков скал. Здесь я обернулся. Мужчины все еще стояли на мелководье. Бедный Кридж плавал у их ног, как соломенное чучело. Тут я с ужасом увидел свои следы. Как будто целый полк протопал по пляжу. Не теряя больше ни секунды, я полез на скалы. Камни были мокрыми и скользкими. Трижды я чуть не сорвался, дважды висел на кончиках пальцев в шестидесяти футах над песком. Раз из-под моей ноги сорвалась струйка камешков, и я замер, ожидая окрика снизу. Внизу простиралась бухта, я видел огни, женщин в раздувающихся на ветру платках, колею повозки и гривастого пони, впряженного в телегу. Мужчины сновали взад и вперед, таская ящики и бочки, куски дерева и рулоны ткани. Один волок сундук, другой — свернутый канат. Они сваливали все в кучи на берегу, и у каждой кучи сидел пацан, охраняющий награбленное, очевидно, от соседей-грабителей. В очередной раз вытянув руку вверх, я нащупал вместо камня пучок травы, подтянулся, вылез наверх и замер на узком гребне. Он почти так же круто спадал и в другую сторону, к гавани и маленькой деревушке на противоположном берегу. Домики были выбелены, покрыты соломой или позеленевшей от морского воздуха медью. По узкой улочке дребезжала повозка, рядом с которой шла женщина в желтоватой шали, несущая охапку щепок. На берегу лежали лодки, отражаясь в речке, вытекающей из-под арочного каменного моста. На холме над деревней возвышалась церковь. Оттуда веяло безопасностью, спасением — если только я смогу до нее добраться. Ветер трепал меня, косил пожухлую траву, веял над безрадостной пустошью. Голые холмы маршировали вдаль, к горизонту, не было ни одного дерева. В сотне ярдов от меня щипали траву два пони. Я шагнул к ним. Они подняли головы, тряхнули гривами. И тут началось. Гневный, резкий, страшный крик. И сразу — еще крики. Внизу двое побежали по песку к скалам. Я сорвался с места. Я несся по узкому гребню к пустоши, к пони. Послышался скрип колес, щелканье кнута. Ржали лошади, копыта стучали по дороге. Пони уставились на меня. Они повернулись, и на их боках я увидел фонари, висевшие на кожаных ремнях. Стекло одного было зеленым, дверца открыта. Я понял, что за огни мы видели с судна. Маяки Надгробных Камней. Пони несли на спинах огни мародеров, умышленно, злонамеренно заманивших нас на камни. Тут из лощины между холмами появилась повозка, поднимая клубы пыли. Кучер сидел наклонившись вперед. Он выглядел как зловещая птица, как ворон. Телега накренилась на повороте и направилась прямо ко мне. Лошади чернели, как смола, и блестели от пота. Я слышал их дыхание, топот копыт на дороге, их удары о дерн. Передо мной простиралась громадная пустошь. Справа, слева и сзади лежало море, от мыса до мыса, от неба до неба, катящее большие волны с белыми гребнями. Мне некуда было деться. На меня неслась повозка. Сзади появились мужчины, охотящиеся за мной. Я бросился влево и перемахнул через гребень скалы. На мгновение все затихло. Я, казалось, парил над гаванью и деревней. Затем я приземлился на склон, покатился, заскользил, закувыркался, восстановил равновесие, потом разок кувыркнулся. Я не оглядывался. Просто падал, хватаясь за кусты и камни, как мог, смягчая падение руками и коленями, устремляясь вниз в лавине гальки и грязи. Я достиг воды и упал в нее. Мне хотелось бы лежать так долго, слушая чаек и глядя на облака, ощущая тепло выглянувшего наконец солнца. Солнечный свет горел на белых стенах, на окнах и флюгерах. За полосой прибрежных домов манила колокольня большой каменной церкви. Я поднялся на ноги и направился туда. Вдруг вода рядом со мной взорвалась фонтаном белых брызг. Я почувствовал, как дно дрогнуло от удара. Еще два фонтана взмыли с другой стороны. — Бей его! — раздался голос сверху. Прикрыв глаза от солнца, я увидел мрачные силуэты на фоне неба. Один из них шевельнулся, и вода снова взмыла рядом, так близко, что обрызгала мне лицо. В меня летели камни величиной с пушечное ядро. Пришлось опять бежать вдоль берега. Камни посыпались чаще, взрывая воду слева и глухо врезаясь в песок справа. Я пересек речку и завилял среди лодок, устремившись к волнорезу. По мосту застучали колеса, возница кричал на лошадей. Добежав до волнореза, я обнаружил, что камни его мокрые и скользкие от водорослей. Позади мужчины спускались со скалы. Задыхаясь, я помчался вдоль какой-то стены. Ноги ныли. Носом к стене лежала лодка, о которую я споткнулся. И сразу за ней увидел ступени вверх. Взлетев по ним, оказался на длинной и пустой улице, вымощенной булыжником. С обеих сторон стояли ряды домов с выступающими вперед верхними этажами, почти смыкавшимися надо мной. Где-то впереди лошадь гремела копытами по мостовой. Я понесся к переулку, который, как мне казалось, ведет к церкви. На балке углового здания болтался клоун. Это был вход в таверну «Денди Джек». Напротив — низкий и облупленный старый амбар с открытой дверью. Стук копыт слышался совсем близко, гулко отражаясь от гладких стен ущелья, образованного рядами домов. От него дребезжали стекла и звенела цепь, на которой висел клоун. Этот гром, нарастая, раздавался со всех сторон. У меня не было выбора, и я нырнул в амбар, в мрачную и холодную темноту. Всего одно окно, узкая щель в камне, пропускало полоску света. Сквозь темноту, гудящую и сотрясающуюся от ударов лошадиных копыт, я отошел подальше от двери и, оглянувшись, увидел, как мимо пронеслась лошадь, в бока которой вонзались каблуки седока. Следом пронеслись еще две, одна за другой. Вскоре стало тихо. В темноте я услышал тихий таинственный звук. Мужское дыхание. Из полумрака прямо мне в ухо проскрипело: — Пикнешь, и ты покойник.— Голос звучал как ржавая дверная петля. 3 БЕЗНОГИЙ В кромешной тьме невозможно было что-нибудь разглядеть. При этом раздавался странный звук. Человек колесил вокруг меня, и я косился на его скользящую тень. — Боишься? — Нет,— ответил я, хотя голос мой вывел чуть ли не птичью трель. — Я бы на твоем месте боялся. Меня бы тошнило от страха, если бы я был на твоем месте. Он еще раз прошелся по помещению. Потихоньку вдоль стены приблизился к двери. Оттуда в амбар проникал свет. — Ты с разбившейся посудины, так? — Так. — Как ее звали? — «Небесный Остров» — Да. «Небесный Остров». — Опять он двинулся. И снова перестук маленьких колесиков. Я закрыл глаза. Когда я их снова открыл, то уже мог различить серую штукатурку вокруг камней, деревянные балки над головой. Человек был все время в каком-то странном движении — он и не ходил, и не ползал. — Сколько спаслось? — спросил он. — Не знаю,— ответил я. Мужчина выбросил руки вперед и скользнул — другого слова не подобрать — к дверному проему. Теперь я понял: у него не было ног, они были отрезаны выше колена. Обрубки в толстых шерстяных штанах на деревянной тележке, двигавшейся с помощью рук. Полы его куртки ободрались от постоянного трения о поверхность, по которой он передвигался. Я и раньше видел калек. В Лондоне, в последний год столетия, в 1799 году, после нескольких лет войны с Францией, район порта кишел моряками, искалеченными и похуже этого. Но ни один из тех несчастных не внушал мне и доли ужаса, который наполнял меня, когда этот человек маячил вокруг. Плечи его были неимоверной ширины, мощные руки могли меня растерзать, переломать мне кости безо всякого труда, я чувствовал это. Но лица его я не видел. — Звать как? — Джон Спенсер. — Откуда? Он придвинулся ближе, и я вжался в стенку. — Откуда? — зарычал он. — Из Лондона. Я не уловил его движения, но мгновенно мои запястья оказались в его ручищах. Он обхлопал мою грудную клетку и обшарил карманы. Потом он приблизился, и обрисовались его ужасные черты лица: толстый скрученный нос, сероватые щеки. Он тряхнул меня, как погремушку. — Они знают, что ты здесь? — Они видели меня,— кивнул я. — Тогда тебе конец. Они поймают тебя, как шавку. Странные у него были глаза. Один следил за мной, другой за дверью, и оба сияли в полутьме, как крохотные звездочки. — Они не успокоятся, пока тебя не укокошат. Помяни мое слово, парень. Потому как для них — или тебя убрать, или самим висеть вот как. Хе, и ты снова встретишь своих дружков по команде. В болоте за пустошью. И останешься там с глоткой, забитой дерьмом, пока Господь не свистнет в свою дудку и не вызовет вас всех на палубу. Он повернул голову и прислушался. Доносился слабый перестук копыт. — Они на шоссе, — сказал безногий. Оттолкнувшись одной рукой, он откатился назад, как бы захватив с собой немного света. Я увидел у стены кучу заплесневевшей соломы и рваное одеяло, пару узких досок, устроенных на отполированных морем камнях. На досках — огарок свечи и печальная коллекция безделушек: бутылка с треснувшим горлышком, китовая кость и раковина, рукоятка от кортика с дырками там, где были украшавшие ее камни. Коллекция, которую мог бы собрать ребенок. Стук копыт тем временем стал громче. — А вот и они,— сказал он и крутанул меня за руку. Я свалился на колени. Он двинулся на своей тележке, таща меня за собой. — Пошли! Я уже различал не только стук копыт, но и скрип кожаной упряжи. — Куда? — жалобно спросил я. — Черт тебя дери! — Он снова дернул мою руку. Безногий не только выглядел сильным, но и был таковым. Он выволок меня наружу и одним легким рывком распластал на мостовой. Там, где моя грудь и щека прижались к булыжникам, я чувствовал приближение лошадей. Копыта сотрясали камни. — Вставай! — приказал он. — Спрячьте меня! — взмолился я. — Да ты что! — Он отпустил меня, и я увидел, что на костяшках его пальцев кожа истерлась. На левой руке, на мизинце, поблескивал золотой перстень. — Это перстень моего отца! На перстне был орел с распростертыми крыльями. Маленьким мне нравилось трогать его, поворачивать так, что свет танцевал на золоте и заставлял орла двигаться и хлопать крыльями. Отец свободно надевал перстень на безымянный палец. На мизинце безногого он не проходил через второй сустав. — Твоего отца... — Его рваные губы раздвинулись, показав пеньки зубов цвета плодородной земли. — Бога-атый он, твой отец... Король... — Где он? — Это меняет дело, так? — Безногий притянул меня к себе. При дневном свете он был ужасен, весь переломанный и побитый, в мерзком грязном тряпье. — Тебе надо бы спрятаться, — скрипел он, — не то ты всех погубишь. — Безногий оттолкнул меня.— Проваливай! — И он развернул тележку к деревне. — Помогите мне! — воскликнул я. — Держи карман! Чтобы они нас сцапали вместе? — Он качнулся ко мне, обрубки ног шевельнулись, помогая ему удержать равновесие, кулаки колотили булыжную мостовую. Семь лет я живу, как собака, в этой гнусной дыре. Они зовут меня Обрубком, старым нищим Обрубком. И вот я почти при золоте, — он стукнул кулаком по тележке,— и столько золота! — Он замолчал, сопя носом. — И выменять это на тебя? В проезде появился всадник, нахлестывающий лошадь кнутом с короткой рукоятью. За ним, накренившись на повороте, другой, на нервной лошади с дикими глазами и раздувающимся ноздрями. Безногий простонал ужасным басом и развернулся, но сзади возникла еще одна лошадь, галопирующая с улицы. И несла она воплощение дьявола, человека по имени Калеб. Безногий схватил мою руку. Он дернул меня вниз, и я рухнул на колени. Он повернул меня лицом к себе. — Запомни хорошенько, — сказал он очень тихо, едва слышно сквозь грохот копыт. — Если ты меня выдашь, твой отец сгниет там, где лежит. Только я знаю, где он, и там он и останется. — Его пальцы сжимали меня, как тиски. Перстень отца давил сквозь рукав, как клеймо. — Скажешь им, что он умер, понял? Скажешь, утонул, как и все остальные. Или он умрет, помяни мое слово. Он умрет от жажды, парень. Его губы почернеют и сгниют. Язык распухнет и потрескается, и он задохнется. Его задушит собственный язык. Он все еще держал меня, когда всадники окружили нас. Они стояли наклонившись к нам, лошади выпускали облачка пара из ноздрей. Где-то в деревне скакала еще какая-то лошадь. Скрипнув седлом, Калеб спрыгнул с громадного серого скакуна. Одежда на нем морщилась, длинные черные, как будто просмоленные, волосы спадали на плечи. — Ну и видок! — усмехнулся он. — Парень пустился на всех парусах, как фрегат. Но наш Обрубок, старый, давно безмачтовый Обрубок забрал у парня весь ветер из парусов. — Он шагнул вперед. — Ну, давай сюда мальчишку. Обрубок не сделал ничего, чтобы меня защитить. Он передал меня с кивком и легкой усмешкой. — Прибежал прямо ко мне, Калеб. Умолял спасти, да... кричал.— Он завопил тоненьким резким голоском: — «О! Они всех убили! Они всех убили, остался я оди-ин!» — Обрубок хлопнул меня по затылку. — Получите, мистер Калеб Страттон. Последний, конечно же. Глубинное мерцание глаз Обрубка заставляло меня молчать. Никогда не встречал я более странного человека. И более отвратительного. Но я не спасу своего отца и себя тоже не спасу, выдав его бандитам. Если они меня убьют, я могу хотя бы надеяться, что Обрубок скажет отцу, что я умер храбро, без слез и унижений. Калеб Страттон схватил меня за плечо. Четвертый всадник появился со стороны гавани на черном иноходце, но никто не повернулся в его сторону. Все смотрели на меня. Деревня казалась вымершей. Два молчаливых всадника смотрели на меня по-разному. Один спокойно, с мрачным огнем в глазах, от которого у меня ползли мурашки по позвоночнику. Второй, с изрытым оспинами лицом, явно нервничал и наконец негромко заговорил. — Он ведь еще совсем мальчик, Калеб. — Томми Колвин тоже был только мальчик, так? — Калеб почти поднял меня с земли за одежду. — Ты был на болоте, Спотс? Спотс отрицательно покачал головой. — Тогда сходи. Сходи полюбуйся на Томми Колвина. Ты найдешь его по воронам, сынок. Их за милю видно. Его глаза болтаются на ниточках, как мешочки для часов. Спотс сглотнул. — Но кто узнает? — Он облизнул губы.— Мы могли бы отпустить парня. Дай ему... — Ты знаешь закон, Спотс. — Калеб обернулся к другому всаднику: — Дай твой нож, Джереми Хейнс. Человек ухмыльнулся и потянулся к поясу. В его руке появился нож с длинным лезвием. Он подбросил его и поймал. Потом еще раз подбросил, чтобы взять за лезвие ручкой вперед. Этот мужчина был высокого роста, стремена висели почти до уровня коленей лошади, и ему пришлось сильно наклониться с седла. Спотс явно чувствовал себя неуютно. — Сделай это хотя бы побыстрее, — выдавил он. — Не заставляй парня страдать. Калеб принял нож. Он смотрел на меня, проводя большим пальцем по лезвию ножа, как мой отец за праздничным столом смотрел на рождественского гуся. Этого я не смог вынести. Вся моя храбрость и решительность куда-то исчезла, я рухнул на колени. — Приободрись! — небрежно бросил Обрубок. Он все еще оставался рядом, восседая на своей тележке и взирая на происходящее со скучающим видом. — Дай парню собраться с духом,— это произнес Спотс. В тишине, склонив голову, я слышал шум прибоя, крики чаек, а еще напоминавший перезвон колоколов стук копыт. Глаза мои застилали слезы. Я ждал, когда ударит нож, и, сжав зубы, старался сдержаться, чтобы не завопить. Вдруг раздался гневный окрик, и высокий всадник, Хейнс, скороговоркой заторопил: — Давай, Калеб, побыстрей. Это Саймон Моган. Калеб схватил меня за воротник. Я рванулся, пытаясь освободиться, но только опрокинулся на спину и распростерся на камнях, как раздавленная собака. Калеб склонился надо мной. Черная лошадь, фыркая, ворвалась в группу бандитов. Она угрожающе встала на дыбы и легко развернулась. — Ну-ка отойди! — крикнул всадник, Саймон Моган. Калеб не отпускал меня. — Оставь нас в покое,— процедил он сквозь зубы. Лошадь Могана упрямо шла на Калеба и остановилась возле меня. Сквозь слезы я смог различить этого человека, объемистого, как бочка, в черном с золотом дорожном плаще. — Отпусти парня, — настаивал он. — Это тебя не касается, — буркнул Калеб. — Касается, если он с брига. Отойди, сказано тебе. — Не надо мне указывать, Саймон Моган, — мрачно проговорил Калеб, однако, судорожно дернув меня еще раз, он убрал руку и выпрямился, играя ножом. — Убери нож, — сказал Моган. Он окинул взглядом мародеров, которые явно избегали встречаться с ним глазами. Они отворачивались или опускали головы, как школьники, застигнутые учителем за недозволенным занятием. Лишь Калеб угрюмо смотрел на него исподлобья. — Хватит крови. — Нет, не хватит, — возразил Калеб. — Крушение не полное. — Крушение мое, — прорычал Моган. — Или кто-нибудь хочет поспорить? Снова все, кроме Калеба, опустили головы. Даже лошади чуть подались назад. Моган рассмеялся. Был он довольно толстым, и щеки его, покрасневшие от ветра и солнца, затряслись, как медузы. — Конечно же нет. Удивлен, что ты здесь, Спотс. Я был о тебе лучшего мнения. — Грома не перекричишь, — проворчал Калеб. — Если парень будет жить, нам всем дорога на живодерню. Помяни мое слово, Саймон Моган. И тебе тоже. Да, ты будешь там же, где и мы. — Я подумаю об этом, — сказал Моган. — Лучше подсади парня. Калеб не шевельнулся. Моган слез с седла и протянул мне руку. — Можешь стоять? Конечно, можешь. Пара царапин, пустяк, ты в норме. Давай поднимайся, я отвезу тебя на пустошь. Пустошь была последним местом, куда я хотел бы попасть. Но Моган, видя мой внезапный испуг, снова засмеялся: — Я отвезу тебя домой, в Галилею. Он обеими руками подсадил меня на лошадь, и я уже с безопасной высоты посмотрел на Калеба и на Обрубка, человеческую кляксу рядом с ним. С хитрым видом Обрубок поднес к губам перстень отца. Моган вставил ногу в стремя. Калеб, стоя за его спиной, поднял нож и медленно направил на меня. Подержав его так, он медленно прикоснулся лезвием к своему горлу. Этот жест был достаточно красноречивым, и ветер, шевелящий одежду бандита, как будто его подтверждал. И я ясно услышал непроизнесенные им слова: — Я с тобой еще разделаюсь. 4 ГАЛИЛЕЯ Мы вышли к воде и поднялись к деревне. Лошадь резвилась, как жеребенок, хотя груз несла преизрядный. Саймон Моган был настолько толст, что мне пришлось во всю ширь раскинуть руки, чтобы ухватиться за него. Шляпы на его голове не было, а волосы серебрились, как туман. Он спросил, как меня зовут, откуда я. Когда я ответил, он усмехнулся: — Ты не похож на лондонца. Ты не такой уж бледный, да и не хилый. Мы говорили о городе, минуя запутанные улицы деревеньки. С булыжной мостовой переходили в грязь, шли вдоль извилистого проулка, через ворота и по проходу, где колени чуть не задевали стены. Мы поднимались, и поле остроконечных крыш оставалось внизу. — Бывал я в Лондоне, — рассказывал Саймон Моган. Он повернул ко мне голову, и я увидел его профиль. — Здесь мне больше нравится. Есть где разогнаться верхом. Деревня казалась покинутой. Ни одна труба не дымила. Дорога повернула и полезла вверх еще круче. На верху холма стояла церковь, которую я видел снизу,— громадное серое здание с контрфорсами (Контрфорс — вертикальная выступающая часть стены. Здесь и далее прим. ред.) у стен и высокой трехъярусной колокольней. Из арочных окон с витражами в свинцовых переплетах на меня смотрели лики святых со сложенными руками и нимбами вокруг голов. Мы миновали ограду небольшого кладбища с неровными рядами надгробий. Тут я заметил движение: из боковой двери вышел человек. Он был в черном с головы до пят, вокруг шеи — стоячий воротничок. Голова маленькая и белая, как голый череп. Улыбаясь, он остановился в лучах солнца и напялил черную шляпу с гигантскими круглыми полями. — Это пастор (Пастор — протестантский священник), — сказал Моган.— Вышел на свою регулярную прогулку по кладбищу. — Он придержал лошадь и приосанился в седле.— Добрый день, пастор Твид. Пастор приветственно поднял руку и двинулся — так грациозно, как будто был дамой, — между надгробий к стене кладбища. Он остановился напротив нас и положил руки на каменную ограду. — Это тот самый мальчик, о котором я слышал? — спросил он. — Тот самый, — ответил Моган. — Я возьму его в Галилею. Пастор кивнул. Он скользнул по мне взглядом и снова повернулся к Могану: — Следите за ним, Саймон. Это большая удача, что вы нашли его раньше, чем другие. — Другие его тоже нашли. Страттон уже держал нож у его горла. — Да что вы! — охнул пастор Твид. Он смотрел на меня, хотя глаз, скрытых громадными полями шляпы, было почти не видно. Моган повернулся в седле. — Страттон — зачинщик,— сказал он мне. — Он связывает остальных, как обруч держит клепки в бочке. Без него они распадутся. Лицо пастора Твида было добрым, но тени делали его суровым и мрачным. Он облокотился на ограду. — А когда распадутся клепки, то что окажется в бочке? Он смотрел на меня, ветер слегка шевелил поля его шляпы. Казалось, в его словах была какая-то двусмысленность, которой я не мог понять. Он кивнул: — Скоро увидим. — Потом серьезно обратился к Могану: — Следите за ним хорошенько, Саймон. — Конечно. — Он тронул поводья, и лошадь ступила вбок и вперед. Пастор смотрел нам вслед. Моган направил лошадь вдоль грязной улочки. — Мы прогуляемся к морю. Так немного дольше, но тебе понравится. Легким галопом мы обогнули деревню, пересекли речку по мосту и оказались на пустоши. С моря дул соленый бриз. Мы не приближались к морю настолько, чтобы я вновь увидел Надгробные Камни или обломки «Небесного Острова», но вскоре вышли вплотную к берегу, и дорога запетляла от мыса к мысу. Примерно милю мы проследовали таким образом, оставляя за собой хвост пыли. И у каждого поворота, когда утесы сползали к полоске песка и диким остроконечным скалам, Моган что-нибудь сообщал мне. — Это Табачная бухта,— сказал он в одном месте. — «Геенна» разбилась здесь в семьдесят девятом, из Индии. — Мы называем ее Овечьей бухтой, — говорил он в следующий раз. — Три года назад в этом же месяце здесь выкинуло на берег «Норд» с Гебридских островов. Каждая бухта имела свое название, данное по грузу разбившегося судна. На протяжении мили Моган перечислил шестнадцать крушений. — Это жуткое побережье. Большинство остерегается появляться здесь ночью. Наступил вечер. У Сахарной бухты Моган задержался, чтобы напоить лошадь из крошечного ручейка, стекавшего по камням тонкой искрящейся струйкой. Я слез с лошади и набрал воду в ладони. — Значит, ты моряк? — спросил Моган, наблюдая за мной из седла. — Не совсем,— ответил я.— Это мое первое плавание. Он слегка улыбнулся: — И куда вы ходили? — Греция, Италия, Испания. — И все? Я плеснул воду в лицо и посмотрел на него сквозь радугу капель. Казалось, он сердится, но когда я протер глаза, то увидел, что на его лице улыбка. — А вот скажи мне, — он уселся в седле поудобнее,— где вы погрузили вино? — В Испании. — В каком порту? — Не знаю. — То есть как? — Он засмеялся громко и резко, почти сердито. — Как ты можешь не знать порт погрузки? Но я действительно не знал. Мы пришли туда затемно. Помню, каким тихим, похожим на испуганную птицу был наш бриг. «Погрузка под покровом ночи. Скрытность... как воры». Слова капитана Стаффорда. И именно эта ночь интересовала сейчас Саймона Могана. Он спешился и сел рядом со мной на край скалы, лицом к морю. Лошадь щипала траву из торчащих тут и там вдоль ручья кочек. Моган зевнул. — Этот ваш бриг, «Небесный Остров», чей он? Кто его хозяин? Я задрожал. К чему он клонит? Надо отвечать. — Это судно моего отца. — Твоего отца? Ага. — Он придвинулся ближе. — И куда вы направлялись с этими бочками вина? — В Лондон. — Я подобрал горсть гальки и швырял по одному камушку в волны. Шесть бросков, прежде чем Моган снова заговорил. — Вы должны были войти с ночным приливом? Он должен был встретить бриг на пристани? — Нет. — А как? Я запустил еще одну гальку. — Он был на борту. И тут Моган положил ладонь мне на спину, между лопаток, как будто собирался столкнуть меня с края. — Он утонул при крушении? — предположил он. Не отвечая, я судорожно вздохнул. Меня трясло. Рука Могана надавила сильнее, затем он внезапно ее убрал. Должно быть, подумал, что я плачу. — Извини,— сказал он.— Оставим это. Позже ты расскажешь мне всю правду. Что он имел в виду? Знал ли, догадывался ли, что отец жив, когда говорил о винных бочках? О чем бы ни шла речь, я был рад отсрочке. Он влез в седло, и я, выкинув камушки, тоже вскарабкался на лошадь. Было уже поздно. Солнце почти село, наши тени неслись далеко впереди вдоль дороги. Потом свернули в сторону, когда Моган сошел с дороги на тележную колею, уходящую в пустошь. Мы пересекали огромное пространство, тропа извивалась во всех возможных направлениях, небо на западе посинело. Тени сгустились настолько, что казалось, что перед каждой расположено обширное мрачное озеро, готовое нас поглотить. Я помнил про ворон, помнил про Томми Колвина, который поднимался над болотами с глазами, болтающимися поверх щек. И думал об отце, спрятанном в потайном месте, известном лишь Обрубку. Вдруг Моган остановил лошадь. — Вон там Галилея, — произнес он тихо и торжественно. — Я всегда останавливаюсь здесь на мгновение. Лучший вид по эту сторону Плимута. — Где? — Вон там, впереди. — Он поднял руку и показал. Мне пришлось наклониться, чтобы выглянуть из-за него. И действительно, я увидел освещенные окна белого дома, вдвое большего, чем наш в Лондоне. За домом виднелась небольшая хижина и маленькая конюшня. Дом окружали ряды кустарниковых изгородей, расположен он был в долине, по которой протекал ручей, и так хорошо укрыт от морского ветра, что дым, выходящий из трубы, обрамлял ее венком. Моган двинул лошадь шагом. Скрипнув седлом, он слегка повернулся ко мне: — Мне нравится здесь. Достаточно далеко от моря, чтобы почти не слышать прибоя, но достаточно близко, чтобы расслышать пистолетный выстрел. Прежде чем я смог понять смысл такого своеобразного измерения расстояний, он заговорил снова: — У Мэри уже готов ужин. Она отлично готовит. — Мы миновали живую изгородь. Ворот не было, дорога просто заканчивалась у дома. — Если нам повезет, получим пирог с глазами. — Это что? Саймон Моган потряс головой. — Ты утверждаешь, что живешь в Лондоне, и не знаешь! Это рыбный пирог, парень. Он легко, по-юношески соскользнул с седла. Я спрыгнул рядом с ним. — Эли! — крикнул он. — Черт его дери. Где ты, Эли? Из хижины шаркающей походкой вышла шатающаяся фигура, похожая на кусок старой колбасы, тонкая, коричневая и скрюченная. Руки человека были за спиной, и он прогибался при ходьбе так, как будто его кто-то подталкивал. Посмотрев на меня, он ничего не спросил и без единого слова увел лошадь к конюшне. Моган хлопнул меня по плечу: — На Эли страшно смотреть, но с работой он справляется. Говорить с ним не пытайся, у него нет языка. — Он повел меня к дому. — Нет языка? — Ужасное дело. Гадкий случай. Дым пахнул торфом и стлался по земле, как морской туман. Он мягко окутывал наши ноги, пока мы поднимались на крыльцо, затем проник вместе с нами в дом. При входе я остановился. Я бывал во дворцах и замках. Но нигде я не видел такой роскоши, как в доме Саймона Могана. Весь пол помещения, которое представляло собой гостиную, покрывал громадный персидский ковер, половина которого была закрыта еще одним ковром, вдвое толще. В середине находился круглый стол, сделанный из корабельного штурвала. Его окружали кресла с высокими спинками, обитые плюшем и кожей. На полированной поверхности стола возвышались великолепные кубки из серебра и хрусталя, множество искусно выполненных сосудов. Стены украшали носовые фигуры судов, как в других домах охотничьи трофеи. Возле углового окна — судовой сундук с круглой крышкой. Повсюду, на всех полках и плоских поверхностях, расставлены золотые статуэтки, резные и мозаичные изображения, шкатулки, инкрустированные перламутром и драгоценными камнями. И это было лишь одно помещение дома. Сквозь дверной проем я увидел обеденный стол, установленный на стволы пушек. Моган засунул большие пальцы за пояс. — Все, что здесь находится,— самодовольно сказал он, — пришло с моря. — С кораблекрушений, — уточнил я. Он сжал мое плечо и улыбнулся. — Совершенно верно, парень. Море — богатая кладовая. Это пояснение меня сильно разозлило. За каждую стоявшую в его комнатах безделушку заплатил жизнью моряк. Его роскошь куплена зарытыми в болотах трупами. Я стряхнул с плеча его руку и отвернулся. — В чем дело? — спросил он. — Вижу я, Джон Спенсер, что ты рассердился. Я не смотрел на него. Я стоял не двигаясь, но меня опять трясло. — О, понимаю, — сказал он. — Конечно, ты видишь вещи с другой стороны. — Он снова прикоснулся ко мне, пальцы его были на моей спине. — Хорошо, я задам тебе вопрос. Я, что ли, направил эти суда на камни? Я ошибся в расчетах или сбился с пути штормовой ночью? Нет, не я. Тогда почему... — Вы устроили крушение «Небесного Острова»,— сказал я ему. Я выпрямился и глядел ему прямо в глаза. — Вы использовали ложные маяки, чтобы заманить нас... — Кто тебе это сказал? — Он вонзился в меня взглядом коршуна. — Кто тебе сказал, что были ложные огни? — Я видел их сам. — Ты ошибся. — Нет, не ошибся. Они заманили нас ложными огнями, а потом всех убили. Калеб и другие. Они убили каждого. — Ты в этом уверен? — спросил Моган. Его пальцы теперь не просто прикасались ко мне, они вонзились в меня, как когти. — Ты точно знаешь, что они убили всех, кроме тебя? Его лицо, прежде такое благодушное, стало хищным и свирепым, как у льва. Белая слюна пузырилась в уголках рта. Он тряхнул меня: — Ты уверен? Вдруг раздался звук, похожий на хлопок, и девичий голос резко проговорил: — Дядя Саймон, ты его испугал. Его лицо мгновенно изменилось, гнев сменился добротой. Отвернувшись от меня, Саймон Моган уже улыбался, словно ангел. — Мэри, — сказал он. Девушка была красавицей. Сильная и смуглая, она стояла в дверях со скрещенными на груди руками. Она была моего возраста или чуть младше. Волосы ее, освещенные светом лампы, выглядели так, как море выглядит на утренней заре. — Кто это? — спросила она. Моган засмеялся. — Это Джон Спенсер, — сказал он. — Моряк, потерпевший кораблекрушение. — Ты на него кричал. — Я прошу прощения. Но когда я слышу истории вроде этой, то сержусь. Мне нравится хорошее кораблекрушение, как и любому другому, но я не применяю фальшивых маяков и никого не убиваю. — Я знаю, — сказала Мэри. — Но, дядя, этой ночью тебя не было в Пенденнисе. — Ну и что? Я знаю людей Пенденниса. Мэри кивнула. — Я подаю ужин, — сказала она и упорхнула, как мотылек. Моган снял плащ и куртку и повесил их на крючок. Он протянул руку за моей верхней одеждой, осторожно глянул в сторону двери и шепнул: — Я тебе скажу, что если кто выжил после этого крушения, то жизнь его гроша ломаного не стоит. Понимаешь? Я дал ему свою жилетку. Она была грязной, тяжелой от соли. — Мы все пропадем, если кто-то еще добрался до берега. — Он нагнулся ко мне.— Поэтому скажи мне, есть ли еще кто-нибудь? Я боялся врать. Он уличит меня по глазам. Но Обрубок предстал передо мной. «Твой отец сгниет там, где лежит», — сказал он. Я не имел представления, кому доверять в таком серьезном вопросе, и решил не доверять никому. — Ну,— сдвинул брови Моган.— Выжил еще кто-нибудь? — Я никого не видел,— сказал я ему. Он внимательно посмотрел на меня и сказал: — Хорошо. Идем ужинать. Мы сели за ужин, которого хватило бы, чтобы накормить целую команду моряков. На столе были пироги и пирожки, здоровенный кусок свинины и гора хлеба. — Это хлеб пшеничный, — с наслаждением сказал Моган. — Мы не держим ржаного или ячменного. Мэри оставила все это и принесла еще, а Моган наворачивал тарелку за тарелкой. Наконец Мэри вышла из кухни с таким ужасающим кулинарным изделием, что я едва мог на него смотреть. Это был пирог с гладкой коричневой корочкой, похожей на береговой песок, но из этой корочки торчали рыбьи головы. Создавалось впечатление, что бедняжек так и запекли живыми, с распахнутыми ртами. Их запеченные выпученные глаза смотрели в потолок. — А, пирог с глазами, — обрадовался Моган. Он освободил на столе побольше места, отпихнув локтями тарелки и миски. Мэри засмеялась. Она поставила тарелку на край стола и прошла мимо нас к двери. — Это не для вас. — Ее корнуолльский акцент звучал как музыка. — Это для Эли. — Для Эли? — Ладно, дядя. Тебе что, не хватило? — Она сняла с крюка платок и повязала его на голову. — Бедняга ничего другого не может есть. Моган фыркнул: — На прошлой неделе «бедняга» не мог есть ничего, кроме бараньих пирожков. — Но он больше не возражал. Мэри взяла тарелку и пошла к двери. Он яростно набросился на пирожки, как бы мстя им за утраченные рыбьи глаза, и расправлялся с ними до тех пор, пока Мэри не вернулась. — Кофе, — потребовал он. — Чай, — улыбнулась она, освеженная прогулкой. — Кофе уже долго не попадался в обломках. Меня неприятно задело, как спокойно и небрежно говорит она, даже она о том, что оплачено жизнями моряков. Я сказал им, что меня разморило тепло дома и обилие пищи, и Моган отвел меня наверх, где я заснул под смех, доносившийся снизу. 5 ТРУПЫ НА БОЛОТЕ Отец навестил меня во сне. Вот он стоит на корме нашего маленького брига, руки сложены на животе, борода развевается на ветру. Спокойно отдает он приказания, и я подчиняюсь им. Сначала я у штурвала, затем в бочке впередсмотрящего на верху мачты, затем на шкафуте, почему-то в одиночку тяну фал. И где бы я ни оказался, отец следует за мной. Но с каждым разом он все слабее и худее. Его губы чернеют, глаза увеличиваются. Он просит воды и спрашивает о своем перстне. «Ты видел перстень, Джон? Ты видел его?» И вот он посылает меня вниз, к самому днищу. И здесь отец следует за мной, ползет на коленях, во тьме, вокруг него крысы. Его глаза выскакивают и болтаются на кровавых жилках около щек. Он будто умоляет меня, но я ничего не могу понять. И когда он открывает рот, я вижу, что рот полон крови, а язык вырван. Я с воплем просыпаюсь, не понимая, где нахожусь, и сразу же ощущаю на лбу чью-то руку. Надо мной склонилась Мэри. — Тихо, — говорит она. — Спокойно, Джон. — Она гладит мое лицо. — Это только сон. Девушка подхватила сверток одежды со стула, подошла к окну и откинула занавески. Уже утро, хотя небо еще темно-красное. — Пора вставать. Завтрак ждет. После завтрака можем прогуляться по пустоши. — А... дядя? — Ускакал по делам. — И тут она изобразила своего дядю, надув щеки и пыхнув: — Можешь за ним присмотреть, Мэри? Ну, конечно, можешь. — Мэри весело рассмеялась. — Ты ему нравишься, так мне кажется. Наверное, напоминаешь ему Питера. — Кто такой Питер? — Он бы тебе не сказал. Питер был его сыном. — Она положила одежду на кровать. — Он для тебя нашел одежду. Штаны, свитер... Я увидел и куртку, и шейный платок. Одежда была практически новой. — Это одежда Питера? — Нет. Но дядя сказал, что парень, которому она принадлежала, был не больше тебя. Мэри отвернулась, пока я переодевался. Я спросил: — Что случилось с Питером? — Он утонул. Одежда подходила по размеру, но свитер оказался прорезанным примерно на уровне плеча. Прорез по размеру подходил под лезвие кортика или кинжала. — Я могу его зашить, — сказала Мэри, увидев, как я просунул палец сквозь дыру. И после завтрака я сел на морской сундук у окна, а она склонилась надо мной с ниткой в губах, оттягивая свитер и протыкая его иглой. — Мэри, Питер утонул при кораблекрушении? — Да. — Игла на мгновение задержалась. — Он был мародером? — Нет. — Она потрясла головой. — Он был слишком молод, Джон. Но не спрашивай об этом. Дядя не любит об этом говорить. Она продолжила работу, а я следил за иглой. Пальцы Мэри, сильные и ловкие, казались мужскими. Тогда я спросил: — Кто был Томми Колвин? Игла воткнулась мне в кожу. — Извини, — сказала Мэри. — Кем он был? Она завязала узел, оборвала нитку быстрым рывком. — Откуда ты знаешь о Томми? — Люди в деревне говорили о нем. — И что они говорили? — Что его можно найти на пустоши, там, где стая ворон. Что его глаза висят, как мешочки для часов. Мэри вздохнула. Она отвернулась от меня и посмотрела в окно. — Он был мародером? — спросил я, и она кивнула. — Его поймали, да? — И повесили в цепях. Я вздрогнул. Это было ужасно, я видел, как казнили пиратов в Лондоне. Их тела оставляли гнить и чернеть на виселице. Их клевали птицы, раскачивал ветер. Они висели неделями и даже месяцами в назидание остальным. — И он все еще висит? Мэри кивнула. — Но Томми повесили не за мародерство. Его поймали на болоте с лопатой в руках и еще не закопанными трупами. — У нее перехватило дыхание, когда она это произносила. Плечи Мэри поникли. — Им нужны были мародеры. Они сказали Томми: «Назови нам их имена, и ты свободен». Он не был с мародерами, но знал, кто они. Он никого не выдал. И его повесили. Он был еще совсем мальчик, но его повесили. — Он это заслужил, — сказал я. — Нет. — Она прикоснулась к окну. — Ты не понимаешь, Джон. Ты ничего не знаешь. — Тогда скажи мне. — Только не утром. Я не думаю об этом по утрам. — Ее щеки были красными. Она потянула меня за руку. — Пойдем. — Куда? — Через пустошь. В конюшне были пони, и мы сели на них без седел. Смеясь, мы скакали по пустоши. Мэри оказалась лучшим наездником, чем я. Ветер трепал ее подоткнутую юбку, мы неслись через ручьи, перескакивали через полуразвалившиеся ограды, солнце пригревало наши спины. — Сюда! — Мэри свернула на юг, на вершину холма. Она обогнала меня и уже сидела на земле, разгладив юбку, когда я соскочил наконец со своего пони. — Это прекрасно! — воскликнула Мэри. Это действительно было прекрасно. В сторону Лондона с холма можно было видеть далеко. На юге простирался пролив, вдали, над Францией, клубились облака, зарождался очередной вихрь. На западе виднелись крыши Пенден-ниса вокруг гавани. Церковь возвышалась над ними, как кусок серого камня. Но я смотрел на восток. Мэри пыталась догадаться, о чем я думаю. — Дядя посадит тебя на очередной пакетбот. Недели через две ты будешь дома. — Дома — для чего? — Увидишь мать, отца. Они же беспокоятся о тебе. — Матери у меня нет. Она умерла, когда я был еще маленьким. — А отец? — Мэри смотрела на меня, как цветок, окруженная своей юбкой. — Отец был на этом же судне. — О Господи, — вырвалось у нее. — Как жаль! Мне хотелось рассказать ей правду. Я чувствовал, что должен кому-то довериться. Через две недели, может быть, еще раньше, я отплыву, оставив отца на милость безногого. И он всегда будет думать, что я погиб в катастрофе. — А дяди и тети у тебя есть? — Нет. — Я сел рядом с ней. Пони стояли спокойно, следя за нами круглыми удивленными глазами. — У тебя совсем никого нет. Бедняга. У нее были такие добрые, нежные глаза, что я решил все рассказать ей. — Мэри, — почти прошептал я, — мой отец жив. Он спрятан где-то в деревне. — Откуда ты знаешь? — Безногий... Обрубок... — Это чудовище? Нет, Джон, ему нельзя верить. — Но у него перстень моего отца! — Он собирает всякие вещи. Безделушки. Он похож на сороку и всегда был таким. — Нет, я знаю, что он не врет. Я рассказал ей, как укрылся в амбаре и как безногий появился передо мной во тьме. Я рассказал ей все, что произошло с того момента и до происшествия в дверях ее дома, когда Саймон Моган кричал на меня. Она слушала молча, обхватив колени руками. — Поэтому я не могу никому рассказать. Или безногий убьет отца. И я не знаю, что делать. — Дядя всегда знает, что делать. — Но он один из них! — закричал я. Мэри засмеялась: — Ты не знаешь моего дядю. — Я знаю, что он мародер. — Нет. — Они все мародеры. — И я тоже? — Ну, может быть, нет. Но Томми Колвин... — Перестань! — Мэри вскочила на ноги. — Дело не в людях, Джон. Дело в стране. В этой бесплодной пустыне. Я выжидающе смотрел на нее. — Люди в Пенденнисе были когда-то шахтерами. За шиллинг в день они спускались под землю, так глубоко, что море плескалось в шахте у них под ногами. Когда шел дождь или случалось наводнение, они вообще не могли работать и неделями не получали ни гроша. Некоторые выходили в море, чтобы ловить рыбу. Целые дни проводили они в открытом море, в шторм и туман, чтобы поймать ведро рыбешки. Богатый выбор: утонуть в шахте или утонуть в море! Она нервно перебирала складки юбки. — Ты видел эту землю. Мало где можно даже картофель вырастить, об овцах нечего и говорить. Некоторые от голода ходили к Надгробным Камням, чтобы отдирать от них моллюсков. Но Моганы были богаты. У них была Галилея, они владели лучшими шахтами. Моганам никогда не приходилось так туго, как остальным. Она перевела дух. Ее глаза были такими же круглыми, как у все еще стоявших спокойно пони. — Время от времени, очень редко, какое-нибудь судно налетало на скалы. Тогда появлялась пища, было и вино, были огромные кучи вещей, которые просто ждали на берегу, чтобы их взяли и продали, иногда за бешеные деньги. Тогда пострадавшими оказывались Моганы. — Потому что никто не хотел лезть в шахты? — Не только поэтому.— Мэри сжала складки юбки в кулаках. — По закону Моганы владели правом на все, что выкидывало на берег море. Мы и сейчас владеем этим правом. Любое судно, выброшенное на берег в пределах большой дуги бухты Святого Элмо, между Сморщенной Головой и Нордграундом,— законное имущество моего дяди. Это право наследственное, им владели его отец и дед. Старожилы Пенденниса припоминают, как какой-то из Моганов бегал вокруг выброшенного на берег чайного клипера, палкой колотя людей, которые хотели поживиться легкой добычей, и вопя, что все это принадлежит ему. Мэри посмотрела на море. — Но редко погибали моряки на Надгробных Камнях. Крушения происходили там, — она высвободила одну руку и указала на восток,— или там, или там. Люди внимательно следили за морем. Когда шторм гнал судно к берегу, вся деревня — женщины, дети и мужчины — следовала за ним вдоль побережья. Целыми днями они бродили вдоль берега, туда и обратно, повторяя движения судна. Они молились, Джон, они становились на колени и молились, чтобы несчастные погибли здесь, прежде чем их отнесет к соседней деревне, прежде чем они встретят другую такую же толпу, оснащенную — или вооруженную? — топорами и баграми. Она уставилась на серые воды Ла-Манша. Ее голос потускнел, она передернула плечами. — Закон гласит, что все, что выброшено на берег после кораблекрушения, может быть подобрано. Но чтобы крушение считалось полным, вся команда должна погибнуть, не должен выжить ни один человек, ни даже животное. Если хоть одно живое существо, пусть даже собака, живым попадет на берег, крушение не является полным. «Корабль не погиб», — говорят они. Так закон выпустил дьявола на побережье. — И они убивали людей, которые добирались до берега, — сказал я. — Да, доходило до этого. — Она снова сидела рядом со мной. — Но было и хуже. Намного хуже. 6 ПРИЗРАЧНАЯ БУХТА Мэри сидела на траве лицом к морю. Голос ее настолько стал глуше, так изменились интонации, что казалось, она говорит из какого-то другого места... и из другого времени. — Лишь однажды я видела, как они используют ложные огни. Ужасный шторм бушевал в ту ночь. Ветер валил с ног. И гнал к берегу судно. — Когда это было? — поинтересовался я. — Семь лет назад. Я еще была совсем маленькой. — Она закрыла глаза. — Мы лежали рядком на утесах и наблюдали за парусником. Волны перекатывались через его палубу, было слышно, как гулко срывались паруса: бум! бум! — один за другим. И тут Калеб Страттон сказал: «Покажите им свет». Я помню, как он стоял, когда все остальные лежали, прижавшись к земле. Он стоял прямо на ветру, под дождем, большая черная борода его выглядела маской на лице. «Мы уже так делали,— сказал он.— Покажите им свет, и они направятся прямо к вам». Дядя Саймон и слышать об этом не хотел, я помню, как он кричал. Но Калеб умеет влиять на людей, вокруг него всегда была какая-то группа. Обрубок — у него тогда еще были ноги — сбегал за фонарем. Они привязали фонарь к пони, которого повели по утесам. Я помню, как огонь ярко сиял в ночи, как они смеялись. Эти бедные моряки могли подумать, что видят мачтовый огонь парусника, направляющегося в гавань. И они послушно, как ягнята, пошли за огнем. Прямо на Надгробные Камни. — Ты видела крушение? — Нет. Женщин и детей они отослали по домам. — А твой дядя? — Он остался на утесах. — Мэри откинулась назад и прикрыла глаза ладонью. — Штормило всю ночь. Дядя Саймон пришел домой под утро, весь в крови и в синяках, пропитанный соленой морской водой. Он пытался их остановить, погасить огонь, и они напали на него. — Это он тебе сказал? — И я ему верю. Он налил большой стакан бренди. Стакан трясся в его руке. Он рассказал, как это произошло, как рухнули мачты, паруса и все, все... Люди на утесе, Калеб и другие, смеялись и танцевали, как дети. И дядя — он мне так рассказал — последовал за ними на пляж, взяв топор. И в темноте...— Она замолчала. Было слышно, как она тихо дышит. — Что? Мэри растопырила пальцы и посмотрела на меня сквозь них. — В эту ночь Обрубок лишился ног. День внезапно показался мне очень холодным. Я мог представить себе эту сцену. Обрубок падает, корчась и крича, после того как взвился и вонзился в него топор. Но так же точно я мог представить и летящий по ветру конец стального троса, захлестывающий обе его ноги и срезающий их, как бритвой, и Саймона Могана, размахивающего фонарем, а не топором. — Много народу утонуло в ту ночь. И дядя Саймон сделал так, что они больше не используют фонарей. — Но они используют фонари. — О нет. Это невозможно. — Я сам видел это, — с расстановкой произнес я.— Я сам видел их с судна. — Это невозможно, Джон. Ты, наверное, видел звезды, а может быть... — Я перед собой видел пони на утесе. С привязанными к ним фонарями. — Ты уверен? Может быть, это были ящики. Может быть... — Это были фонари, — отчетливо, чуть ли не по складам произнес я. — О Боже.— Она закрыла глаза.— Дядя Саймон очень рассердится. — Дядя? Рассердится? — Я засмеялся. — Он это сделал. Он погубил «Остров», как губил других до нас. — Нет! — твердо сказала Мэри. — Оглядись в своем доме. Все эти вещи...— Я вспомнил свою спальню. На стене висел квадрант, который моряки применяли, чтобы определиться по звездам. В доме Саймона Могана он использовался в качестве вешалки для носков. — Ты судишь его слишком строго. Он не злой, он хороший человек. Действительно хороший. Он берет только то, что дозволено действующим законом. Долю от крушений, которые происходят по воле Господа. — Это Господь, стало быть, гробит корабли? — Но если не Он, то кто же? — Люди погубили «Небесный Остров»! — Но мой дядя спас тебе жизнь! Это правда! Это правда! Если он устроил это крушение, зачем бы ему тогда тебе помогать? Я не находил ответа. Я был сбит с толку, но подозрения мои не рассеялись. — Где он был, когда это случилось? — У пастора Твида. Его как раз пригласил к себе пастор. — Она села и выпрямилась.— И если это тебя не убедит, то, наверное, ничто не убедит. В этот момент я ей верил. Как могло быть иначе? Он ее дядя, и она казалась горячо любящей его племянницей... Конечно, я поверил ей. — Пошли дальше, — сказала Мэри. — Нам еще далеко. — Куда? — До Надгробных Камней. Мы поскакали на юг и вышли на дорогу в Кофейную бухту. Но когда дорога отвернула от берега, мы продолжали держаться утесов и скоро достигли места назначения. Мы направили пони к самому краю. Высота пугала животных, они норовили отпрянуть, закатывали глаза и трясли головами. Мэри смогла сдержать своего, в то время как мой бил землю копытами и стремился в сторону, унося меня от края. — Им не нравится это место, — сказала Мэри. — Они чувствуют запах страха и смерти. Внизу простиралось серое и холодное море. Бесконечными рядами громоздились волны, собираясь и вырастая, накатываясь на берег и с грохотом разбиваясь, рассыпаясь тучами брызг и пены. Вода бурлила между скальными выростами, всасывая воздух и выплевывая причудливые полотнища невообразимых очертаний. От нашего бедного брига ничего не осталось, как будто и не было никакого крушения. Но на берегу, перед утесами, к которым протягивали пальцы набегающие волны, еще валялись мотки канатов и кучи деревянных обломков. И чайки по-прежнему кружили в небе. — Они всегда собираются над местом крушения, — сказала Мэри, следя за моим взглядом. — Люди говорят, что, когда моряк тонет, его душа становится чайкой. Красивая мысль. Я любовался птицами. Серые чайки сверкали серебром, пролетая мимо солнца. Может быть, одна из них — старик Кридж, другая — Дэнни Риггинс, которые могут теперь бороздить воздушный океан? — Ненавижу эту бухту, — сказала Мэри. — Самое гадкое место. — Ветер растрепал ее волосы, чайки в небе кричали, как младенцы.— Здесь водятся призраки, Джон. Ее дядя тоже говорил это, причем с той же едва заметной дрожью в голосе. — Чувствуешь? Какая-то печаль... — Нажав на бока своего пони, Мэри отодвинула его от края. Мой резво отскочил по собственной инициативе, я не смог бы его сдержать.— Здесь можно увидеть блуждающие огни,— добавила она. — Ты имеешь в виду привидения? — Не в таком виде, как ты о них думаешь. — Она посмотрела на меня, и ее глаза были такими же серыми, как небо над нашими головами.— Ты видишь только огоньки. Бледные синие огни двигаются вдоль пляжа или по скалам. Ночью, в тумане. Они бредут медленно, как похоронная процессия. — Она вдруг засмеялась. — Жутко даже думать о них. Когда люди их видят, они бегут. — Ты тоже видела их? Она покачала головой: — Давным-давно, еще до моего рождения, люди стали свидетелями странного кораблекрушения. Светила полная луна, царило абсолютное безветрие, но жители деревни услышали вопль и после этого жуткий треск ломающихся судовых конструкций. Они все высыпали на берег и застыли на утесах. Они стояли и слушали крик, ужасный треск ломающегося дерева, грохот падающих мачт. Но бухта была пуста, Джон, ни следа какого-нибудь судна. Я смотрел вниз на Надгробные Камни и видел, что море меняется. По волнам пробежала рябь, черные полосы сгущались и разрежались, спеша к нам. Расцветали белые гребни. — Воздух как будто умер, море было плоским, как поле, но они слышали грохот прибоя. И вот они увидели призрак парусника, на одно только мгновение появился он, бледный, мерцающий корпус, сквозь который виднелись Надгробные Камни и отражение лунного света в воде. Один старик, он умер двадцать лет назад, крикнул: «Это „Добродетель"! Она погибла здесь одиннадцать лет назад!» И тут появились блуждающие огни. Они отошли от судна, которого не существовало, и пошли по воде. — Мэри поежилась. — Люди побежали прочь, повернулись и побежали, остался лишь один, который над ними смеялся. Он сказал, что спускается на пляж. Он не боится каких-то маленьких огоньков. И ни следа от него не осталось, Джон. Говорили, что парусник-призрак забрал его. — А огни? — Дядя Саймон пугал меня, когда я вечером не хотела идти домой, что синие огни заберут меня. — Мэри улыбнулась. — Всех детей здесь так путают. А месяц назад в бухте снова оказалось судно. Это было ночью, и люди ждали с фонарями. Но они увидели блуждающие огни на пляже. — Мэри указала вниз. — Это был один огонек, двигающийся вдоль берега. Калеб Страттон был там, Джереми Хейнс, Спотс и другие. И все они убежали. Калеб пытался их задержать, но не смог. К утру судно исчезло. Некоторые говорят, что его вообще не было, что это возвращалась «Добродетель», чтобы набрать команду. Они говорят, что блуждающие огни — это мертвые моряки. Ожившие мертвые. Я смотрел вниз на море и вспоминал старика Риггинса, его рассказы о призраках и призрачных кораблях в свободное от вахты время. И мне хотелось снова пережить те дни, снова стоять на палубе брига, мчащегося сквозь ночь, заслоняющего звезды парусами. Я вспомнил, как отец говорил — а он часто говорил это: «Тебе никогда не стать хорошим моряком». Наше путешествие было уроком, который должен был показать, что он прав. «Слишком много опасностей», — говорил он, как бы предвидя то, что случилось с «Небесным Островом». Я смотрел на море и вздыхал. Мэри потянула меня за рукав: — Пошли, Джон. Это место слишком печально. Мы развернули своих пони. — Я покажу тебе садик. Мой потайной садик. Садик оказался совсем близко, рядом с дорогой, в ложбинке между утесами, скрытой зарослями кустарника. Здесь, на участке почвы размером с дверь, Мэри посадила полевые цветы. — Это мой садик памяти. После каждого крушения я высаживаю здесь цветок.— Она отвернулась и склонилась над растениями. — Глупо, конечно. — Нет, — возразил я. — Вовсе нет. Цветы росли рядами, по двенадцать в ряду. Они занимали всю грядку. Немного дальше был подготовлен еще один клочок земли, уже вскопанный, но не засаженный, напоминающий свежезасыпанную могилу. — Они на удивление хорошо растут здесь. Я никогда их не поливаю, не пропалываю.— Она поправляла цветы на стебельках. — Не знаю, чем это объяснить. Какое-то волшебство. Как ты думаешь? Не глядя на меня, она разглаживала каждый цветок, каждый лист, как будто они были маленькими людьми, о которых она заботилась. Она подобрала юбку, чтобы не помять ею цветы. — Их так много. Так много цветов. Каждый раз, когда я высаживаю новый, я плачу. — Она на цыпочках прошла между ними до самого конца своего садика.— Иногда я с ужасом представляю себе весь этот утес, сколько ты можешь видеть, — она развела руки, и юбка упала, — в цветах, каждый в память об одном из крушений. Мы вернулись к пони и, не сговариваясь, пошли рядом, ведя лошадок в поводу. — Я больше не могу выносить этого,— сказала Мэри. — Я слышу вопли на море, не выходя из дома. Ветер, порывами налетавший на нас, донес отдаленное ржание лошадей. — Я хочу положить этому конец, — сказала Мэри. — Ты ничего не сможешь сделать. Против тебя будет вся деревня. Она покачала головой: — Нет, Джон, не вся деревня. Только несколько наихудших, вроде Калеба Страттона и Джереми Хейнса. Без них мародерство прекратится. Без них люди будут спасать моряков, а не убивать их. — Пастор Твид сказал мне, что Калеб зачинщик, — продолжил разговор я. — Таким он и выглядит на первый взгляд, — возразила Мэри, — но мне кажется, есть кто-то другой, в тени. Калеб Страттон не умен, и он вроде страшной куклы, которой кто-то управляет. Мне нужно найти его хозяина. Почему этим кукловодом не может быть Саймон Моган, дом которого набит имуществом погибших моряков? Конечно, это не Эли и не Обрубок, размышлял я. Но я никого больше не встречал, кроме пастора и самой Мэри. — Кто же это может быть? — поинтересовался я. — Кто-то из деревни, я уверена. Кто-то из тех, кого я знаю. Кто бы это ни был, он может появляться везде, никого этим не удивляя. Только Калеб Страттон знает его. Я вздохнул и сорвал травинку. — Все не так уж безнадежно. У меня есть план,— сказала Мэри. Я взглянул на нее, а она быстро посмотрела на меня и чуть прищурила глаза. — Открой его мне,— попросил я. — Ты скажешь, что это глупо, — покраснела она. — Не скажу,— пообещал я. Мэри не произнесла ни слова, пока мы не вышли на дорогу. Здесь она постояла немного, расчесывая пальцами гриву своего пони. — В следующий раз, когда судно выкинет на Надгробные Камни, я поплыву к нему. — Ее руки прошлись по загривку пони и легли на его спину. — Я как-нибудь проникну на борт и привяжусь к мачте. И если они захотят грабить судно, им придется меня убить. — Они и убьют. — Может быть, — кивнула она. — А может быть, и нет. Не слишком удачным показался мне этот план. Но я видел по ее лицу, по строгости ее глаз, что она собирается попытаться осуществить его. — Я знаю, Джон, — сказала она с усилившимся корнуолльским акцентом,— как бы ни получилось, это лучше, чем ничего не делать. Эта девушка была храбрее меня. Мы стояли на краю пустоши, ветер трепал траву, и она ожидала — так мне казалось,— что я соглашусь с ней, приму участие в ее безумной затее. Но ничто на свете не могло заставить меня вернуться к Надгробным Камням, на палубу обреченного парусника и противостоять Калебу Страттону и его людям, вооруженным баграми и топорами. Пони заржали, уздечки их натянулись. Мэри не двигалась с места, ее рука поднималась и опускалась, когда пони тянул за повод. Она не отводила от меня глаз. Я снова услышал лошадей и скрип колес. — Кто-то на подходе,— сказал я. Мне сначала было непонятно, откуда доносился звук. Затем со стороны деревни показался вихрь пыли, который несло на пустошь. И через мгновение две черных лошади и громыхающая телега появились на подъеме. — Это Вдова, — сказала Мэри. Мэри сидела на траве лицом к морю. Голос ее настолько стал глуше, так изменились интонации, что казалось, она говорит из какого-то другого места... и из другого времени. — Лишь однажды я видела, как они используют ложные огни. Ужасный шторм бушевал в ту ночь. Ветер валил с ног. И гнал к берегу судно. — Когда это было? — поинтересовался я. — Семь лет назад. Я еще была совсем маленькой. — Она закрыла глаза. — Мы лежали рядком на утесах и наблюдали за парусником. Волны перекатывались через его палубу, было слышно, как гулко срывались паруса: бум! бум! — один за другим. И тут Калеб Страттон сказал: «Покажите им свет». Я помню, как он стоял, когда все остальные лежали, прижавшись к земле. Он стоял прямо на ветру, под дождем, большая черная борода его выглядела маской на лице. «Мы уже так делали,— сказал он.— Покажите им свет, и они направятся прямо к вам». Дядя Саймон и слышать об этом не хотел, я помню, как он кричал. Но Калеб умеет влиять на людей, вокруг него всегда была какая-то группа. Обрубок — у него тогда еще были ноги — сбегал за фонарем. Они привязали фонарь к пони, которого повели по утесам. Я помню, как огонь ярко сиял в ночи, как они смеялись. Эти бедные моряки могли подумать, что видят мачтовый огонь парусника, направляющегося в гавань. И они послушно, как ягнята, пошли за огнем. Прямо на Надгробные Камни. — Ты видела крушение? — Нет. Женщин и детей они отослали по домам. — А твой дядя? — Он остался на утесах. — Мэри откинулась назад и прикрыла глаза ладонью. — Штормило всю ночь. Дядя Саймон пришел домой под утро, весь в крови и в синяках, пропитанный соленой морской водой. Он пытался их остановить, погасить огонь, и они напали на него. — Это он тебе сказал? — И я ему верю. Он налил большой стакан бренди. Стакан трясся в его руке. Он рассказал, как это произошло, как рухнули мачты, паруса и все, все... Люди на утесе, Калеб и другие, смеялись и танцевали, как дети. И дядя — он мне так рассказал — последовал за ними на пляж, взяв топор. И в темноте...— Она замолчала. Было слышно, как она тихо дышит. — Что? Мэри растопырила пальцы и посмотрела на меня сквозь них. — В эту ночь Обрубок лишился ног. День внезапно показался мне очень холодным. Я мог представить себе эту сцену. Обрубок падает, корчась и крича, после того как взвился и вонзился в него топор. Но так же точно я мог представить и летящий по ветру конец стального троса, захлестывающий обе его ноги и срезающий их, как бритвой, и Саймона Могана, размахивающего фонарем, а не топором. — Много народу утонуло в ту ночь. И дядя Саймон сделал так, что они больше не используют фонарей. — Но они используют фонари. — О нет. Это невозможно. — Я сам видел это, — с расстановкой произнес я.— Я сам видел их с судна. — Это невозможно, Джон. Ты, наверное, видел звезды, а может быть... — Я перед собой видел пони на утесе. С привязанными к ним фонарями. — Ты уверен? Может быть, это были ящики. Может быть... — Это были фонари, — отчетливо, чуть ли не по складам произнес я. — О Боже.— Она закрыла глаза.— Дядя Саймон очень рассердится. — Дядя? Рассердится? — Я засмеялся. — Он это сделал. Он погубил «Остров», как губил других до нас. — Нет! — твердо сказала Мэри. — Оглядись в своем доме. Все эти вещи...— Я вспомнил свою спальню. На стене висел квадрант, который моряки применяли, чтобы определиться по звездам. В доме Саймона Могана он использовался в качестве вешалки для носков. — Ты судишь его слишком строго. Он не злой, он хороший человек. Действительно хороший. Он берет только то, что дозволено действующим законом. Долю от крушений, которые происходят по воле Господа. — Это Господь, стало быть, гробит корабли? — Но если не Он, то кто же? — Люди погубили «Небесный Остров»! — Но мой дядя спас тебе жизнь! Это правда! Это правда! Если он устроил это крушение, зачем бы ему тогда тебе помогать? Я не находил ответа. Я был сбит с толку, но подозрения мои не рассеялись. — Где он был, когда это случилось? — У пастора Твида. Его как раз пригласил к себе пастор. — Она села и выпрямилась.— И если это тебя не убедит, то, наверное, ничто не убедит. В этот момент я ей верил. Как могло быть иначе? Он ее дядя, и она казалась горячо любящей его племянницей... Конечно, я поверил ей. — Пошли дальше, — сказала Мэри. — Нам еще далеко. — Куда? — До Надгробных Камней. Мы поскакали на юг и вышли на дорогу в Кофейную бухту. Но когда дорога отвернула от берега, мы продолжали держаться утесов и скоро достигли места назначения. Мы направили пони к самому краю. Высота пугала животных, они норовили отпрянуть, закатывали глаза и трясли головами. Мэри смогла сдержать своего, в то время как мой бил землю копытами и стремился в сторону, унося меня от края. — Им не нравится это место, — сказала Мэри. — Они чувствуют запах страха и смерти. Внизу простиралось серое и холодное море. Бесконечными рядами громоздились волны, собираясь и вырастая, накатываясь на берег и с грохотом разбиваясь, рассыпаясь тучами брызг и пены. Вода бурлила между скальными выростами, всасывая воздух и выплевывая причудливые полотнища невообразимых очертаний. От нашего бедного брига ничего не осталось, как будто и не было никакого крушения. Но на берегу, перед утесами, к которым протягивали пальцы набегающие волны, еще валялись мотки канатов и кучи деревянных обломков. И чайки по-прежнему кружили в небе. — Они всегда собираются над местом крушения, — сказала Мэри, следя за моим взглядом. — Люди говорят, что, когда моряк тонет, его душа становится чайкой. Красивая мысль. Я любовался птицами. Серые чайки сверкали серебром, пролетая мимо солнца. Может быть, одна из них — старик Кридж, другая — Дэнни Риггинс, которые могут теперь бороздить воздушный океан? — Ненавижу эту бухту, — сказала Мэри. — Самое гадкое место. — Ветер растрепал ее волосы, чайки в небе кричали, как младенцы.— Здесь водятся призраки, Джон. Ее дядя тоже говорил это, причем с той же едва заметной дрожью в голосе. — Чувствуешь? Какая-то печаль... — Нажав на бока своего пони, Мэри отодвинула его от края. Мой резво отскочил по собственной инициативе, я не смог бы его сдержать.— Здесь можно увидеть блуждающие огни,— добавила она. — Ты имеешь в виду привидения? — Не в таком виде, как ты о них думаешь. — Она посмотрела на меня, и ее глаза были такими же серыми, как небо над нашими головами.— Ты видишь только огоньки. Бледные синие огни двигаются вдоль пляжа или по скалам. Ночью, в тумане. Они бредут медленно, как похоронная процессия. — Она вдруг засмеялась. — Жутко даже думать о них. Когда люди их видят, они бегут. — Ты тоже видела их? Она покачала головой: — Давным-давно, еще до моего рождения, люди стали свидетелями странного кораблекрушения. Светила полная луна, царило абсолютное безветрие, но жители деревни услышали вопль и после этого жуткий треск ломающихся судовых конструкций. Они все высыпали на берег и застыли на утесах. Они стояли и слушали крик, ужасный треск ломающегося дерева, грохот падающих мачт. Но бухта была пуста, Джон, ни следа какого-нибудь судна. Я смотрел вниз на Надгробные Камни и видел, что море меняется. По волнам пробежала рябь, черные полосы сгущались и разрежались, спеша к нам. Расцветали белые гребни. — Воздух как будто умер, море было плоским, как поле, но они слышали грохот прибоя. И вот они увидели призрак парусника, на одно только мгновение появился он, бледный, мерцающий корпус, сквозь который виднелись Надгробные Камни и отражение лунного света в воде. Один старик, он умер двадцать лет назад, крикнул: «Это „Добродетель"! Она погибла здесь одиннадцать лет назад!» И тут появились блуждающие огни. Они отошли от судна, которого не существовало, и пошли по воде. — Мэри поежилась. — Люди побежали прочь, повернулись и побежали, остался лишь один, который над ними смеялся. Он сказал, что спускается на пляж. Он не боится каких-то маленьких огоньков. И ни следа от него не осталось, Джон. Говорили, что парусник-призрак забрал его. — А огни? — Дядя Саймон пугал меня, когда я вечером не хотела идти домой, что синие огни заберут меня. — Мэри улыбнулась. — Всех детей здесь так путают. А месяц назад в бухте снова оказалось судно. Это было ночью, и люди ждали с фонарями. Но они увидели блуждающие огни на пляже. — Мэри указала вниз. — Это был один огонек, двигающийся вдоль берега. Калеб Страттон был там, Джереми Хейнс, Спотс и другие. И все они убежали. Калеб пытался их задержать, но не смог. К утру судно исчезло. Некоторые говорят, что его вообще не было, что это возвращалась «Добродетель», чтобы набрать команду. Они говорят, что блуждающие огни — это мертвые моряки. Ожившие мертвые. Я смотрел вниз на море и вспоминал старика Риггинса, его рассказы о призраках и призрачных кораблях в свободное от вахты время. И мне хотелось снова пережить те дни, снова стоять на палубе брига, мчащегося сквозь ночь, заслоняющего звезды парусами. Я вспомнил, как отец говорил — а он часто говорил это: «Тебе никогда не стать хорошим моряком». Наше путешествие было уроком, который должен был показать, что он прав. «Слишком много опасностей», — говорил он, как бы предвидя то, что случилось с «Небесным Островом». Я смотрел на море и вздыхал. Мэри потянула меня за рукав: — Пошли, Джон. Это место слишком печально. Мы развернули своих пони. — Я покажу тебе садик. Мой потайной садик. Садик оказался совсем близко, рядом с дорогой, в ложбинке между утесами, скрытой зарослями кустарника. Здесь, на участке почвы размером с дверь, Мэри посадила полевые цветы. — Это мой садик памяти. После каждого крушения я высаживаю здесь цветок.— Она отвернулась и склонилась над растениями. — Глупо, конечно. — Нет, — возразил я. — Вовсе нет. Цветы росли рядами, по двенадцать в ряду. Они занимали всю грядку. Немного дальше был подготовлен еще один клочок земли, уже вскопанный, но не засаженный, напоминающий свежезасыпанную могилу. — Они на удивление хорошо растут здесь. Я никогда их не поливаю, не пропалываю.— Она поправляла цветы на стебельках. — Не знаю, чем это объяснить. Какое-то волшебство. Как ты думаешь? Не глядя на меня, она разглаживала каждый цветок, каждый лист, как будто они были маленькими людьми, о которых она заботилась. Она подобрала юбку, чтобы не помять ею цветы. — Их так много. Так много цветов. Каждый раз, когда я высаживаю новый, я плачу. — Она на цыпочках прошла между ними до самого конца своего садика.— Иногда я с ужасом представляю себе весь этот утес, сколько ты можешь видеть, — она развела руки, и юбка упала, — в цветах, каждый в память об одном из крушений. Мы вернулись к пони и, не сговариваясь, пошли рядом, ведя лошадок в поводу. — Я больше не могу выносить этого,— сказала Мэри. — Я слышу вопли на море, не выходя из дома. Ветер, порывами налетавший на нас, донес отдаленное ржание лошадей. — Я хочу положить этому конец, — сказала Мэри. — Ты ничего не сможешь сделать. Против тебя будет вся деревня. Она покачала головой: — Нет, Джон, не вся деревня. Только несколько наихудших, вроде Калеба Страттона и Джереми Хейнса. Без них мародерство прекратится. Без них люди будут спасать моряков, а не убивать их. — Пастор Твид сказал мне, что Калеб зачинщик, — продолжил разговор я. — Таким он и выглядит на первый взгляд, — возразила Мэри, — но мне кажется, есть кто-то другой, в тени. Калеб Страттон не умен, и он вроде страшной куклы, которой кто-то управляет. Мне нужно найти его хозяина. Почему этим кукловодом не может быть Саймон Моган, дом которого набит имуществом погибших моряков? Конечно, это не Эли и не Обрубок, размышлял я. Но я никого больше не встречал, кроме пастора и самой Мэри. — Кто же это может быть? — поинтересовался я. — Кто-то из деревни, я уверена. Кто-то из тех, кого я знаю. Кто бы это ни был, он может появляться везде, никого этим не удивляя. Только Калеб Страттон знает его. Я вздохнул и сорвал травинку. — Все не так уж безнадежно. У меня есть план,— сказала Мэри. Я взглянул на нее, а она быстро посмотрела на меня и чуть прищурила глаза. — Открой его мне,— попросил я. — Ты скажешь, что это глупо, — покраснела она. — Не скажу,— пообещал я. Мэри не произнесла ни слова, пока мы не вышли на дорогу. Здесь она постояла немного, расчесывая пальцами гриву своего пони. — В следующий раз, когда судно выкинет на Надгробные Камни, я поплыву к нему. — Ее руки прошлись по загривку пони и легли на его спину. — Я как-нибудь проникну на борт и привяжусь к мачте. И если они захотят грабить судно, им придется меня убить. — Они и убьют. — Может быть, — кивнула она. — А может быть, и нет. Не слишком удачным показался мне этот план. Но я видел по ее лицу, по строгости ее глаз, что она собирается попытаться осуществить его. — Я знаю, Джон, — сказала она с усилившимся корнуолльским акцентом,— как бы ни получилось, это лучше, чем ничего не делать. Эта девушка была храбрее меня. Мы стояли на краю пустоши, ветер трепал траву, и она ожидала — так мне казалось,— что я соглашусь с ней, приму участие в ее безумной затее. Но ничто на свете не могло заставить меня вернуться к Надгробным Камням, на палубу обреченного парусника и противостоять Калебу Страттону и его людям, вооруженным баграми и топорами. Пони заржали, уздечки их натянулись. Мэри не двигалась с места, ее рука поднималась и опускалась, когда пони тянул за повод. Она не отводила от меня глаз. Я снова услышал лошадей и скрип колес. — Кто-то на подходе,— сказал я. Мне сначала было непонятно, откуда доносился звук. Затем со стороны деревни показался вихрь пыли, который несло на пустошь. И через мгновение две черных лошади и громыхающая телега появились на подъеме. — Это Вдова, — сказала Мэри. 7 ДУРНОЙ ГЛАЗ Сопровождаемая грохотом копыт и скрипом досок, повозка, переваливаясь из стороны в сторону, направлялась к нам в облаке пыли. Лошадей такой величины я вообще никогда еще не видел. Они фыркали в упряжи, возница кричал на них и тряс вожжами. Это был крохотный человечек в лихо заломленном картузе, рот и нос которого закрывал шейный платок. За ним виднелось лицо женщины, окаймленное массой снежно-белых волос. — Говорят, Вдова управляет ветрами, — сказала Мэри. — Она может поднять бурю. Вдова стояла опираясь на плечи своего кучера. Ее лицо было коричневым, как старый пергамент, и морщинистым, как многократно сложенная карта. Она глядела прямо на меня, глаза светились розовым светом, как тлеющие угольки. Когда повозка оказалась в дюжине ярдов от нас, она крикнула, но не кучеру, а лошадям. Животные оскалились и взмахнули головами, выдохнув пар из ноздрей, как будто они выпустили дым, как драконы. Лошади перешли на шаг, копыта равномерно застучали по дороге. Вдова по-прежнему держала руки на плечах своего человечка, для устойчивости широко расставив ноги. Она повернула голову и гипнотизировала меня взглядом, пока ее колесница следовала мимо. Взгляд был тяжелым, испытующим, глаза горели ненавистью. Я не мог пошевелиться, просто был не в состоянии. Мне казалось, что она проникает в мой мозг, как будто ее пальцы роются в моем черепе. Затем женщина протянула в моем направлении руку. — Убирайся! — крикнула Вдова. — Убирайся туда, откуда пришел! Так она стояла, стоял и я, замерев под ее взглядом, пока телега не поднялась на следующий гребень и не исчезла за ним. Как будто погрузилась под землю. — Она закляла тебя дурным глазом. Тебе надо ее остерегаться. Наши бедные пони сильно испугались. Они дрожали, прижав уши к голове, закатив глаза, выставив белки, похожие на сваренные вкрутую яйца. — Тишшше, — шептала Мэри своему.— Тишшше... Он вздрогнул от прикосновения, но постепенно успокоился под ее рукой. — Вдова разозлилась, — сказала Мэри, похлопывая пони. — Люди говорят, что она ведьма, но мне кажется, она просто сумасшедшая. У нее на глазах утонул брат. До него утонул муж, тело которого так и не нашли. — Но как она на меня смотрела... — Она думает, что ты — это он, восставший из мертвых. — Мэри схватила гриву пони и вскочила ему на спину. — Дело тут не в тебе, а в том, что ты спасся при кораблекрушении. Она так думает о каждом, кто добирается до берега с тонущего судна. — Откуда она знает, что я спасся с тонущего судна? — У новостей длинные ноги. — Мэри наблюдала, как я взбирался на своего пони. — О тебе уже, наверное, знают в Полруане, а это в двадцати с лишним милях отсюда. Мы пустились по дороге вслед за Вдовой. Пыль от ее телеги маячила впереди, как маленький смерч. — Значит, есть и другие, — подумал я вслух. — Кто — другие? — Спасшиеся. — Некоторые добрались до берега,— сказала она. Это было все, что она сказала. Сразу после этого Мэри крикнула, чтобы я догонял, и рванула пони в галоп. Хотя мы неслись как ветер, мы так и не догнали Вдову. Мэри опережала меня на корпус, из-под копыт ее пони летели куски дерна. Она обернулась, и я увидел ее лицо сквозь завесу волос. Я наклонился вперед, как жокей, вытянулся вдоль гривы так, что смотрел между ушей своего пони. Вырвался вперед, отстал, снова догнал. Ноздря в ноздрю мы взлетели на подъем, где вчера остановился Саймон Моган, чтобы взглянуть на свое поместье. Мэри смеялась. — Проигравший, — крикнула она, — ставит пони в конюшню. В проход между холмами пони вошли вместе, их копыта стучали в унисон. Я скакал со стороны дома, Мэри должна была пройти спереди или сзади. Тропа сворачивала влево, потом выпрямилась, потом свернула вправо. Я уже видел разрыв в живой изгороди. Мэри скакала рядом, губы серые от пыли. И вдруг она исчезла. Я мог кинуть лишь беглый взгляд. Она сдержала пони и скользнула назад вплотную ко мне, я почувствовал толчок. И вот она уже сошла с тропы на пустоши. Моя лошадка сбавила темп перед проходом, Мэри ускорила свою и направилась прямо в изгородь. Я миновал въезд. А впереди справа пони Мэри, как Пегас, взлетел над кустами изгороди. Мэри сидела на нем грациозно, как ангел. Казалось, она на мгновение зависла над кустарником. Но вот задние ноги пони прорвались сквозь кусты, срывая пожухлые листья. Пони тяжело осел, почти коснувшись коленями земли, затем выпрямился и остановился. Мэри выиграла у меня дюжину ярдов. Она засмеялась: — Ты знаешь, где конюшня. Если увидишь дядю Саймона, скажи ему, что на ужин приготовлен приятный сюрприз. Я сделала его сегодня утром. Лошадки потрусили к конюшне, к своему дому, я зашагал за ними и услышал голос Саймона Могана, настолько громкий от гнева, что казалось, он орет мне прямо в ухо. — Лопни мои глаза! — гаркнул он. — Говорил я тебе следить за парнем? Куда они запропастились? Ответа не было. Неужто он говорил сам с собой? — Покажи! — заорал он. Один из пони ткнулся в дверь. Внутри что-то загрохотало, Моган прорычал: — Кто там? Я распахнул дверь. В конюшне пахло сеном. В лучах света плавала пыль от овса и ячменя. Сквозь золотую дымку я увидел Могана, в тени, стоящего с кнутом в поднятой руке. Перед ним на полу кто-то лежал. Я мог видеть лишь башмаки лежащего. Пони напирали на меня сзади. Моган опустил кнут и хлопнул им по своему колену. — Где ты был? — Мы прогулялись верхом. — Где? — По пустоши. — Еще раз спрашиваю: где ты был? — Он сделал шаг ко мне. Пони протопали через конюшню, направляясь в свое стойло. — У Надгробных Камней. — У Надгробных Камней. — Кнут нервно хлопал по его ноге. — Я ничего не говорил тебе о том, что можно шляться где вздумается. — Я не думал, что я здесь на положении пленника. Возможно, его удивила моя смелость. Более вероятно, он увидел сквозь нее мой страх. Он раскатисто рассмеялся: — Пленник? Нет, парень. Я просто беспокоился о тебе, вот и все. Полагаю, это была идея Мэри? Конечно, Мэри. Своенравная девица, ничего не скажешь.— Затем, не оборачиваясь, он сказал лежащему: — Вставай, помоги парню с пони. Это был Эли, старик без языка. Он осторожно подошел поближе. Всмотревшись в него, я понял, что кнут не успел пройтись по нему. — Вы совсем загнали бедных пони, — сказал Моган. — Накрой их одеялами, Джон, потом иди в дом. — И Саймон Моган удалился. Эли притащил одеяла и гребень, все время оглядываясь на дверь. Я взял одеяла для пони. Моган был прав, они начинали дрожать от холодного пота. Внезапно Эли схватил меня за руку. В его волосах и на одежде застряла солома. Лицо сморщенное и потрескавшееся, как старая грязь на дне высохшей лужи. Звуки, которые он издавал, походили на кваканье лягушки. Я непроизвольно отодвинулся. Прикосновение его было невыносимо. Но он снова приблизился ко мне, схватив за рукав. Его рука походила на когтистую птичью лапу. Он еще раз издал странные звуки, ужасные стоны и бульканье, и снова испуганно посмотрел на дверь. Я бросил одеяла, опустился на колени и потянул его за собой. На земляном полу я нацарапал пальцем слова: «Покажи мне». Он дергал мою руку и так тряс головой, что солома полетела с его волос. — Ты не умеешь читать? — спросил я. — Не умеешь писать? Он снова затряс головой и что-то произнес, медленно и тщательно, как только мог. — Я ничего не могу понять, — сказал я. Он чуть не взвыл от огорчения. Тогда он стер мою надпись и своим длинным костлявым пальцем начертил фигуру. Это был человечек, наклоненный вперед, быстро бегущий. Эли добавил круглую голову, разинутый рот и расширенные глаза. Он ткнул пальцем в бегущего человечка, потом ткнул палец мне в ребра. И снова постарался что-то произнести. — Убегать? Спасаться? Эли еще сильнее затряс головой. Он стер свою картинку и начал новую. На нас упала тень. — У него желе вместо мозгов, — сказал Саймон Моган, стоя в дверях. — От него не добьешься толку. Эли отпрянул, как будто слова эти ударили его. Он сгреб одеяла и одновременно стер картинку. — Пошли в дом, — сказал мне Моган. — Ты здесь зря тратишь время. Я последовал за ним, оставив Эли с пони. Мы сидели с противоположных сторон большого стола. Моган смотрел на свои руки. Мэри пришла из кухни и поставила на стол три тарелки. Моган молча барабанил пальцами. Мэри принесла вилки и ножи. Она еле заметно улыбнулась мне и опять ускользнула. Я кашлянул. — Спасибо за одежду. Она как раз впору. Моган только хрюкнул себе под нос. — Я верну ее, когда... — Оставь себе, — сказал он, не поднимая головы. — Ее владельцу она уже не понадобится. Я понимал, что это означает, и посмотрел на него, сидящего в раздумье, с серьезным выражением лица и нахмуренными бровями. Неужели он действительно был таким добрым, каким его представляла Мэри? Теперь его большие руки играли с тарелкой, но он хранил молчание. Звуки доносились лишь из кухни, где хозяйничала Мэри. Я услышал, как она подняла крышку плиты и с легким звоном отодвинула ее в сторону. Слышно было даже движение пламени в плите и шорох добавленного ею туда угля. Вот она отставила в сторону угольный совок. — Ты знаешь, что такое провал? — внезапно спросил Моган. — Наверное, представляешь себе это. Местность вокруг кишит провалами, Джон. Провалами и шахтными стволами. — Да, сэр. — Запросто ты можешь сломать ногу пони, а очень вероятно, и свою шею. — О дядя,— Мэри выглянула из кухни,— я все время была с ним. Я знаю местность. — Не имеет значения. С этих пор придерживайтесь дорог. Ты меня поняла? — Да, дядя. — И никаких гонок по пустоши. Твоя мать перевернулась бы в могиле, если бы узнала, как ты себя ведешь. — Хорошо, дядя.— Мэри кивнула мне и вернулась к плите. Моган сложил руки на краю стола. И так он сидел, неподвижный, как будто окаменевший, пока Мэри не появилась, сияя лучезарной улыбкой. Она торжественно поставила на середину стола закрытое блюдо. — Что это? — спросил Моган. — А вот что! — Она подняла крышку. Пирог с глазами. В этом рыб было еще больше. Их бедные запеченные головы торчали из корочки, зловеще глядя на меня мертвыми глазами. Я сразу же вспомнил о Томми Колвине, пойманном на болоте с лопатой в руках рядом с незакопанными трупами. — Самый красивый из всех, которые я когда-либо видел,— сказал Моган.— Половину мастеру Джону, идет? — Хорошая идея, — мгновенно согласилась Мэри и покраснела. Если бы не Мэри, я бы не смог и куска проглотить от этого пирога. Но она сидела и наблюдала, как я управляюсь с ним, кивая и улыбаясь, как будто кормила дитя. Пока я, давясь, заглатывал кусок за куском, Моган работал челюстями, как шахтер, орудующий киркой и лопатой. Когда мы закончили, Моган с трубкой устроился в одном из больших капитанских кресел и стал набивать ее щепотками рубленого табака. Потом он посмотрел на меня и вынул из стоявшей рядом миски маленький стеклянный предмет. Он поднял его в руке. — Ты видел такое, Джон? — спросил он. — Нет. — Я увидел в его пальцах трубочку из тонкого стекла, не толще карандаша, с обоих концов запаянную. Внутри находилась свернутая в рулончик бумажка. Миска была полна таких трубочек. — Тогда смотри внимательней, — сказал Моган, и я наклонился поближе. — Ближе, ближе, — сказал он. С важным видом Моган постучал трубочкой о край стола. Она лопнула, посыпались осколки. И в тот же момент в ней вспыхнул яркий огонь. Я отшатнулся. Она чуть было не опалила мне волосы. Бумага ярко горела, распространяя вонь серы. Он поднес пламя к трубке и запыхтел ею, как дракон. — Фосфорная свечка. — Он держал трубочку, пока не погасло пламя, потом швырнул ее в латунный горшок, стоявший на полу. Она упала со стеклянным звоном. — Прямо из Франции. Раньше такого в Англии не было. Возьми одну, Джон. Возьми. Я подошел к миске и взял трубочку. На полу скрипели под ногами крохотные осколки стекла. — Бумага покрыта фосфором, — пояснил Моган. — Дьявольское пламя, ничто его не может погасить. Но самое важное их качество, он постучал трубкой по своим зубам,— они не тонут, видишь ли... Мэри принесла свечу и прошлась по комнате, зажигая лампы. Слабый запах фосфора растаял в вони рыбьего масла. Ни у кого я не видел так много ламп. Не было необходимости нести с собой лампу из одного помещения в другое, весь дом был заполнен сиянием желтого света. Моган рассмеялся. Он был в благодушном настроении. — Все должно плавать, — сказал он. — Было бы очень неплохо, если бы золото тоже плавало, не правда ли? — Он откинулся на спинку кресла, выдувая кольца дыма, которые поднимались к потолку, как венки. Затем вынул трубку изо рта и занялся табаком. — Так, — обратился он ко мне. — Что это я слышу о твоем отце? — Наверное, я побледнел, и он рассмеялся. — Не пугайся так. Мэри мне все рассказала. Я увидел, как дернулись ее плечи, но она не обернулась. Она переходила со своей свечкой от одной лампы к другой, прикрывая пламя ладонью. — Итак, он жив? — спросил Моган. — Д-да, — выдавил я. — А ты мне говорил, что никого, кроме тебя, не осталось. Я тебя спрашивал, напрямую, и ты мне наврал прямо в глаза. — Я сказал, что никого не видел,— уточнил я и покраснел от неубедительности такого возражения. — М-да. — Моган набивал трубку. — Ты собирался оставить отца гнить в какой-то темнице, вместо того чтобы позаботиться о нем? Я нервно вертел в руке спичку. — Нет, не собирался. — Но это так и было. Ты наврал мне, Джон. — Я должен был. Обрубок... — Это не дело, сынок. Я спасаю тебе жизнь, даю одежду, пищу и убежище. А ты платишь мне ложью. Почему? На этот раз ответила Мэри: — Он не знал, может ли тебе доверять, дядя. Разве это удивительно? — Она пальцами сняла нагар со свечи. — Команда убита, отец в плену, откуда ему знать, кому верить? Моган выдул кольцо совершенной формы, которое повисло над ним, как нимб. Он кивнул: — Ты права, Мэри. Ты права. Мне было трудно поверить, что передо мной тот же человек, который несколькими часами раньше, пылая гневом, замахивался кнутом на Эли. Сейчас он сидел как святой, с чарующей улыбкой. И я все еще не знал, можно ли ему доверять. Он казался совершенно безобидным, но каждый житель Пенденниса беспрекословно подчинялся ему. Мэри задула свою свечу. — Я думала, что ты можешь ему помочь. Иначе я бы ничего не сказала. — Понимаю, — сказал Моган. — Но ты никому больше не говорила? — Конечно нет. — Совсем никому? — Дядя, ради Бога! — Конечно, не говорила. — Моган улыбнулся мягкой улыбкой. — Но вот вопрос: что я могу сделать? — Как — что? Съездить в Полруан, вызвать береговую охрану, акцизную полицию. — Хотел бы я, Мэри! Но все не так просто, правда, Джон? — Почему? — спросил я. Его лицо потемнело. — Не надо строить из меня дурака, милый мальчик. Я тебе не бристольский боцман. Речь идет о твоем отце, и ты это понимаешь. — Слушайте, — сказал я. — Я не понимаю... — Ложь, ложь, ложь. Ты переполнен ложью! — Дядя! — крикнула Мэри. Моган выбил трубку на ладонь. Пепел еще светился красным, но он растер его между ладонями. — Скажи ей, — обратился он ко мне. — Скажи ей, что было в бочках на «Небесном Острове». — Вино, — кратко ответил я. — Врешь! — Моган стукнул кулаком по столу. — Не рассказывай мне сказки. Ты думаешь, я не знаю? — Тогда что? — спросила Мэри таким же гневным голосом. — Спокойно, девочка. Моган уселся в своем кресле, будто лев, величаво и уверенно. Он наблюдал за мною глазами, в которых отражались желтые лампы. — Расскажи нам, — сказал он мягким голосом, в котором чувствовалась скрытая угроза. — Расскажи нам о той ночи, когда вы грузили это вино. 8 ТАЙНА БОЧЕК — Мы бросили якорь после наступления темноты, — начал я. — В маленькой бухточке. Когда мы спустили лодки и люди полезли в них, отец удержал меня и сказал, что я останусь на судне. Моган прищурился. — И ты не удивился этому? — Мне нечему было удивляться. Он сказал, что я буду помогать с бочками на судне. — Логично. Что дальше? Моган наклонился ко мне, Мэри сидела рядом с ним, и я вспоминал, как можно более подробно, что происходило той странной ночью в Испании. Впервые я увидел тот берег на вечерней заре. Утром мы подошли к нему. И тут, примерно в лиге от берега, отец велел лечь в дрейф. Он пригласил капитана и Криджа к себе вниз, и, когда через час послал за мной, чтобы я принес им бутылку и стаканы, они сидели вокруг стола над бумагой, содержание которой для меня осталось тайной. Я спросил: «Почему мы ждем?» Они переглянулись. Капитан Стаффорд, скрестив руки, сидел неподвижно, как вырезанный из дерева. Он выглядел очень недовольным. А отец сказал: «Мы ждем ночи. Они зажгут для нас огонь, который покажет, куда идти». Кридж подтвердил это и кивком отпустил меня. Саймон Моган нахмурился. — И это тебе не показалось странным? — Нет, не показалось. Не забывайте, что я был в море впервые. Мне все было внове. На закате мы направились к берегу под малыми парусами. Было жарко, люди работали голыми по пояс. Сгустилась ночь, но мы шли без огней, хотя тьма была полная, луна как раз менялась. Этому я удивился, но отец сказал, что причина — пираты, которыми кишат эти воды. Потом он послал меня наверх с замаскированным фонарем. Он сказал: «По моему сигналу откроешь свет в направлении берега, сосчитаешь до пяти и закроешь. Сделаешь это дважды, понятно?» Я ответил, что понятно. «Это наш сигнал,— сказал он.— Они будут знать, что мы приближаемся с честными намерениями». И я полез на мачту. В этот раз нахмурилась Мэри. — Даже мне это показалось бы подозрительным, — сказала она. — Мне это и казалось подозрительным,— согласился я. Но все происходящее было весьма романтично. Бриг скользил по воде в полной тишине, воздух, казалось, звенел от нависшей опасности. Я ожидал пиратов и видел их повсюду. Темные тени лодок внезапно выныривали у борта, немедленно превращаясь в верхушки волн при более внимательном взгляде. Затем я увидел свет прямо по курсу у самого уровня воды. Отец крикнул: «Дай свет!» — я открыл створки, и все вокруг меня: мачта и оттяжки, натянутый ветром парус — запылало в золотом сиянии. Створки захлопнулись, открылись снова, и, когда я окончательно закрыл лампу, освещенный такелаж все еще горел и двигался перед моим взором. «Пошел!» — крикнул голос, и загрохотала якорная цепь, якорь с всплеском пронзил поверхность и устремился ко дну. Звук отразился от берега. Я не мог видеть, как «Небесный Остров» медленно поворачивался против ветра. Бедняга Дэнни Риггинс руководил спуском немногих поднятых парусов. Затем были спущены на воду лодки, и я увидел, как отец уплывает в ночь. — Слышал ты какие-нибудь голоса с берега, какие-нибудь звуки? — Нет. Мы были примерно в полумиле от берега. Лодкам понадобилось около часа, чтобы вернуться. Мы прислушивались, ожидая их возвращения. Все, оставшиеся на судне, стояли у борта, ожидая и вслушиваясь в ночь. Мы были маленьким мирком во тьме. Корабль молчал, паруса сгрудились у рей и оттяжек. Старик Кридж определял время по звездам. Он то и дело смотрел вверх. Потом мы услышали слабое поскрипывание весел. «Дай свет!» — сказал мне Кридж, и я откинул створки. Появились тяжело нагруженные бочками лодки. Люди в них были молчаливые и мрачные, что странно, когда моряки и вино так тесно соседствуют. Бочки пошли на судно, лодки снова отчалили во тьму. Они сделали четыре ходки, прежде чем работа была завершена. Моган кивнул: — Сорок бочек. Около того. Лодки были подняты на борт, верхние и передние паруса захлопали и надулись ветром. Якорную лебедку моряки вращали без обычной песни, в тишине. Якорь, роняя грязь и водоросли, вернулся на место. Кридж сначала осаживал судно кормой по ветру, затем развернул бриг, добавил парусов, и к тому моменту, когда забрезжил восход, мы были дальше от места погрузки, чем предыдущим вечером. — И это все? — спросил Моган. — Все. Он вздохнул. Мне это напомнило затишье перед бурей. Он барабанил пальцами по подлокотнику кресла, и его пальцы напоминали марширующих солдат. — Теперь я спрошу тебя снова, в самый последний раз. Что было в бочках? — Вино. Моган фыркнул: — О да, там было вино, верно. Ничего, кроме вина в трети бочек. И понемногу в остальных. Бутыль, две... — Бутыль? — Да. Как раз достаточно, чтобы удовлетворить любопытного таможенника, которому вздумается проверить содержимое. А под вторым дном, в опилках, чтобы не было стука, слиток золота. Или пакет бриллиантов. — Нет! — воскликнул я. Саймон Моган вскочил и легко опрокинул большое тяжелое кресло. Он собирался меня ударить, я был в этом уверен, но Мэри встала между нами. — Посмотри на него, дядя, — сказала она, прижав руки к груди. — Посмотри на него. Ты же видишь, что он не врет. В лице у меня, наверное, не было ни кровинки, пальцы вертели стеклянную спичку, подаренную Моганом. Внезапно все встало на свои места. И таинственная ночь у темного берега, и опилки в трюме брига, и одержимость мародеров несколькими разбитыми бочками. Казалось, существовало только одно объяснение всему этому, и Саймон Моган подвел меня, шаг за шагом, к этому объяснению. Но я все же не мог поверить. Я покачал головой: — Это невозможно. Вы ошибаетесь. — Не думаю, — ответил Моган с мрачной улыбкой. — Это все именно так, и я не знаю, как тебе помочь. Мэри резко обернулась ко мне, потом, так же резко, к своему дяде: — Что «именно так»? Я не понимаю. — Бочки, — сказал Моган. Он говорил это не Мэри, а мне. — Он что-то прятал в бочках. Твой отец — контрабандист. — Это невозможно! Это не могло быть правдой. Отец — контрабандист? Нет. Я видел, как он соблюдает каждый закон и каждое правило, не обманывая никого даже на фартинг. Сколько я себя помню, он вдалбливал мне истины о важности честной работы. Он называл это долгом: «Долг каждого человека — зарабатывать на жизнь, не вредя никому». Но опилки... откуда они взялись, если не из бочек? Опилки, забившие помпы... Отец создал свое дело из ничего. Он начинал мелким служащим и за несколько лет стал хозяином солидного торгового дома, двух судов, наземного транспорта... Как он добился этого? Я не задумывался об этом раньше. И если он все же был контрабандистом, то лучшего способа провоза контрабанды не придумаешь. Выкатить под носом у таможенников бочки с двойным дном, в котором спрятана контрабанда, сэкономив на сборах и налогах! Но отец не стал бы этого делать. Но почему тогда ночная погрузка? Скрытность... Как воры... Моган наблюдал за мной, хмуро глядя мне в лицо, в глаза, в которых появились слезы. Потом он тронул меня за руку: — Ладно, ладно. Не расстраивайся. Твой отец не первый контрабандист и не последний. Ничего страшного, немножко контрабанды, если учесть, какие сейчас налоги... Берег кишел контрабандистами, это было верно. Надо быть храбрецом, чтобы шнырять вдоль берега в безлунную ночь. Но мой отец? Он любил похвастаться, что каждая капля выпитого им чая оплачена в таможне. Если Моган прав, то вся жизнь отца — сплошное притворство. Если Моган прав, то «Небесный Остров» погубила жадность. И жадность бросила нас на ту же сторону закона, что и мародеров. — Так что же с ним случилось? — вдруг спросил Моган. — С чем? — С золотом, парень! С золотом. Или что это было? — В нем снова рос гнев, лицо потемнело. — Вы прошли Гибралтар, так? — Так. Тогда спускались сумерки, английская эскадра направлялась в гавань. — Потом вы повернули на север. И где-то между Гибралтаром и Ла-Маншем кто-то перепрятал его из бочек еще куда-то. В трюм, наверное. — Но, дядя, — перебила Мэри. — Ты же говорил, что... — Опилки! — отрезал Моган.— И больше ничего. Табак бы всплыл. То же самое с чаем или кофе, шоколадом или бутылками джина. Даже сахар и соль всплыли бы в своих мешках. Но золото должно остаться там, в Надгробных Камнях. Он тяжело дышал. Я заметил, что так сжимаю свою стеклянную спичку, что могу ее сломать. Поэтому я засунул ее в карман. — Не знаю, что было в бочках,— сказал я. — Что бы там ни было, оно исчезло навеки. — Не совсем. Потому что твой отец знает, где оно. Эта истина меня ошеломила. Если Калеб Страттон думает, что там, в Надгробных Камнях, есть золото или что-то подобное, он это получит. Не от моего отца, так от меня. И я очень сомневался, что он стал бы сидеть и слушать меня, как это делал Моган. И другая мысль появилась в моем мозгу, как будто муть, поднятая со дна пруда. А не из-за этого ли спас меня Моган? Не из-за секрета бочек с двойным дном? — Мне лично до золота нет дела, — сказал Моган, как бы прочитав мои мысли. — Но мародеры только о нем и говорят, Джон. С того момента, как бочки посыпались на берег, усеивая его опилками, они думают об этом. Твой отец — ключ к загадке. Если Обрубок об этом знает... — Он знает. — И я повторил Могану слова Обрубка: — «И вот я почти при золоте, и столько золота!» — И виселица, — добавил Моган. — Так мне кажется. Он хочет сгрести золото и после этого продать твоего отца. Но если Калеб Страттон найдет его первым... Ну, будем надеяться, что не найдет. — Ради Бога, — вступила Мэри. — Поговори с Обрубком. Предложи ему денег, и он... — Не могу, — просто сказал Моган. — Почему? — Потому что Обрубок куда-то исчез. Его нет ни в амбаре, ни где-либо еще. Моган сел с улыбкой довольного кота. Он казался чуть ли не счастливым из-за этого нового поворота моей судьбы и, насвистывая старинную песенку, потянулся к табаку и трубке. Мэри спросила: — Дядя, с чего это ты искал Обрубка? — Как? — Он замер со щепоткой табака в пальцах. Потом он набил трубку и утрамбовал табак большим пальцем. — Мне не нравится твой тон, Мэри. У меня нет никаких дел с Обрубком. Я сегодня пил чай у пастора Твида. Это просто деревенские новости. — Так что же случилось с Обрубком? — Не имею представления. Думаю, он прячется. Ждет луны. — Моган сломал еще одну спичку, снова рассыпав стекло вокруг своего кресла. Он зажег трубку и уставился на Мэри сквозь облако густого дыма. — Или ты думаешь, что я знаю больше, чем сказал тебе? — Конечно нет. — Ну и отлично. А теперь дайте мне посидеть и подумать. Мы оставили Могана у стола, в плотной дымовой завесе, и вышли из дома. Ночь была теплая и тихая, ни ветерка, хотя высокие рваные облака чернильными пятнами закрывали звезды. Маленький кусочек луны, казалось, танцевал на крыше, а потом подпрыгнул и начал свой небесный полет. — Этой ночью мародеры будут дежурить,— сказала Мэри. — Но ведь ветра нет. — Здесь и сейчас нет. Но у утесов, когда натянет облака, ближе к утренней заре картина может быть убийственная. — Она сказала это печально и тихо, почти шепотом. — Я готова, если до этого дойдет. Я взял ее за руку, и мы прошли перед окнами. Виден был Саймон Моган, сосущий свою трубку. — Сможет он мне помочь? — Он сделает, что сможет. — Мы пересекли квадрат света, падающий из окна, и проследовали вдоль дома. — Дядя Саймон иногда сердится, но быстро отходит. — Я видел, как он замахнулся кнутом на Эли. Трава шелестела при каждом шаге Мэри. — Я тоже это видела. Он иногда страшно злится на Эли, но не причиняет ему вреда. — Эли пытался мне что-то сказать. Он нарисовал такую картинку. — Я подвел ее к тележной колее и нарисовал пальцем бегущую фигурку. — Кажется, он хотел меня предостеречь. — От чего? — Не знаю. Мэри смотрела на мою картинку. — О Джон, это ничего не означает. Это картинка с надгробия. Я ничего не понял. — Пойдем, я покажу тебе. Мы прошли мимо дома, мимо конюшни, миновали темную хижину. — Ты должен понять, — сказала она. — Ты не слышал рассказов, не знаешь, что происходило раньше. — Ее лицо казалось бледным в слабом лунном свете, я видел, что она пытается выбирать слова, решая, что сказать и как сказать. Мы прошли все строения, и она наконец заговорила снова: — Они такие, сколько я себя помню. Эли презирает дядю Саймона. — Мэри выглядела озадаченной.— Он не может его прогнать. — Потому что Эли такой старый? — Не такой уж он и старый. Он лишь на один-два года старше дяди Саймона. Когда я была маленькой, я не могла их различить. А сейчас невозможно представить себе, что они братья. — Братья? — удивился я. — Да. Эли мой дядя, хотя я никогда не называю его так. Он всегда был Эли. Просто Эли. И половина этой земли принадлежит ему. Мы прошли вдоль изгородей и начали подъем по склону долины, направляясь на север, удаляясь от моря. — Почему тогда он живет в этой маленькой хижине? — Когда-то они оба жили в ней. У Моганов был хороший дом, но он сгорел. Когда началось мародерство, дядя Саймон построил новый дом на развалинах старого. Но Эли — единственный человек, который никогда не прикоснулся ни к чему из выброшенного на берег. Он работал на земле, работал в шахтах за шиллинг в день. Он называл это честным трудом. Ты можешь видеть, что этот честный труд с ним сделал. — Но язык-то он потерял не в шахте. — Нет. Эли настолько презирал мародеров, что однажды ночью, в шторм, он поскакал в Полруан. Мародеры заманивали судно на скалы и не заметили, как он исчез. Он несся как ветер и вернулся с налоговой полицией. Они опоздали на час. Судно было уже обобрано, но на пустоши они обнаружили свежую могилу. Тогда повесили одного человека — брата Калеба. Выше по склону подъем стал круче. Мэри задыхалась, она, возможно, плакала. На вершине мы снова почувствовали ветер. Он проносился через пустошь и с сухим стоном пронизывал траву. И я услышал биение прибоя, доносившееся с побережья. Мэри шла по гребню, ветер развевал ее волосы и одежду. — Мародеры собрали суд. Они все сделали основательно. Если Эли не был бы Моган и не имел бы права на выброшенное морем имущество, его убили бы на месте. — И они отрезали ему язык? Она обернулась, и мы на мгновение застыли. — Поэтому я должна остановить их. Если смогу. Она посмотрела на меня, как будто ожидая, что я предложу свою помощь. Но я молчал — я не мог этого сделать, — и она отвернулась. — Пошли. Мы уже почти на месте. Мы подались на восток, потом свернули вниз по склону к груде громадных камней. Они стояли вертикально. Огромная глыба крышей перекрывала каменные стены. В жутком свете затененных облаками звезд сооружение выглядело древним и зловещим. — Это кромлех (Кромлех — сооружение эпохи неолита и бронзового века в виде круглой ограды из громадных каменных плит и столбов; встречаются, главным образом, в Западной Франции и Великобритании), — сказала Мэри. — Надгробие. — Чье? — Никто не знает. Между глыбами были промежутки. Внутри свистел ветер. В одном месте зияла черная дыра, открывшаяся после того, как сползли закрывавшие ее куски скал. — Что там внутри? — спросил я. — Ничего. Грязь. — Я хочу посмотреть. — Но, когда я шагнул к камням, Мэри потянула меня назад. — Не надо! — сказала она. — Дядя Саймон говорит, что здесь действует ужасное проклятие. Он говорит, что тот, кто хотя бы заглянет внутрь, умрет в тот же день. Я засмеялся: — И ты поверила? — Да. Я поверила. Но посмотри, Джон. Вон там, твой бегущий человек. Видишь гравировки на камнях? Даже в темноте я все рассмотрел. Линии рисунка глубоко врезались в камень, я мог ощутить их пальцами — вот ноги и тело, круглая голова. Я чувствовал себя дураком. Эли не говорил мне: «Спасайся», он говорил: «Бегущий человек». — Но почему он показал мне это? — спросил я у Мэри. — Не знаю, — ответила она. — Не всегда можно объяснить поступки Эли. Поверхность камня холодная и зернистая. Я водил пальцами по рисунку, надеясь разгадать секрет, который пытался раскрыть мне Эли. Порыв ветра взвыл между камней, как будто голос изнутри. Мэри вздрогнула. До нас донесся гулкий удар, затем еще один. — Пушки,— сказал я. — Подожди, — сказала Мэри. Она схватила меня за руку и прислушалась. На ее шее была видна каждая жилка, взгляд застыл. — Только два, — выдохнула она. — Слава Богу, только два. — Что это значит? Ее юбка вздулась на ветру. — В бухту вошло судно. 9 СУДНО ВХОДИТ В БУХТУ Я взобрался на кромлех, на верхнюю глыбу-перекрытие, и вглядывался в даль, пока не заболели глаза. Никаких признаков мачт или парусов. — Мы слишком далеко от моря, — сказала Мэри. Она не пыталась залезть наверх, тень ее виднелась в нескольких ярдах. — Я увидел бы концы мачт и верхние паруса, если бы там было судно. Они бы парили над утесами. — Слишком далеко! — Нет, не слишком, если он около утесов. Может, он уже на скалах? — Нет! — возразила Мэри.— Только два выстрела. Три означают, что судно подходит к берегу. Четыре — судно гибнет. — В завывании ветра ее голос терялся, тонкий и слабый, голос маленькой девочки. — Джон, скорей! Я повернулся, чтобы слезть, и тут, поворачиваясь, увидел парус. — Вот он! — закричал я. Он обозначился к югу, набор верхних парусов полностью оснащенного судна. — Мэри, иди сюда, посмотри! Но она не полезла наверх. Я попытался определить направление, потом слез вниз. Мэри не было. — Мэри! — крикнул я. — Сюда, — позвала она. — Скорей! Ее не было видно. Я пошел на голос, через бровку холма, во мрак долины. — Скорей! — настаивала она, и я побежал вниз по склону. Через дюжину шагов рука схватила меня за лодыжку, и я рухнул на землю. Я вскрикнул. — Шшшш! Кто-то приближается. Это был всадник, скачущий галопом по тому же маршруту, которым мы пришли сюда. Темная масса на пустоши, затем силуэт на гребне; фырканье коня и стук копыт... Черная неровная фигура, рваные очертания развевающегося плаща. Все это неслось к кромлеху, к древней каменной могиле. Лошадь встала, всадник соскользнул наземь. Я почувствовал руку Мэри вокруг моих плеч, она прижимала меня к земле. — Он не должен нас увидеть, — прошептала она. — Кто это? — Мне кажется... Боюсь, не знаю. Лошадь была между нами и седоком. Мы видели ноги человека под ее брюхом, более ничего. Он шагнул к кромлеху и проник внутрь через каменную осыпь. — Он пошел внутрь, — отметил я. — Никто не отважится проникнуть внутрь. Лошадь опустила голову и щипала траву. Она шагнула вперед, повод не сдерживал ее. Только один шаг. И остановилась. Мы услышали клацанье металла о металл. Затем стук сапог о камень. И порыв ветра, взвывший в кромлехе, как погибшая душа. В этот момент человек снова появился снаружи. Но по-прежнему мы могли видеть только его ноги, пока он не взобрался в седло. И тут он превратился в какой-то серебристый след, во что-то потустороннее. Он держал что-то громоздкое, кубическое, подвесив это перед собой, прежде чем схватить поводья и тронуть лошадь пятками. Он развернул животное. — Ты не видишь, кто это? — спросил я. — Я не уверена, но он похож на дядю Саймона. Кто бы это ни был, но он ускакал быстрее, чем прибыл, через холм и прямо на юг, к морю. — Пошли! — сказала Мэри. Но я уже был на ногах, и когда мы рванули в противоположных направлениях, то оба удивленно обернулись и замерли. — Ты куда? — спросила она меня. — К кромлеху. — Зачем? — Мы должны узнать, что там, внутри. Мэри ужаснулась: — Туда нельзя. — Мы должны узнать. Я двинулся к цели, и Мэри кинулась за мной. — Джон, прошу тебя! Это проклятое место. Кто войдет — умрет! Я шагал, не обращая внимания на ее мольбы, даже когда она попыталась меня схватить. Она споткнулась, упала, продолжая умолять, протянула ко мне руку. Но меня несло прямо к кромлеху и прямо в дыру. И вот я внутри. Свистит ветер. Странное зеленоватое свечение исходит от заросших лишайником стен, жуткие светящиеся пятна, как будто глаза из тьмы. Мне казалось, что камни наблюдают за мной, за моим движением к дальнему от входа камню, где я обнаружил то, что ожидал найти. Они были сложены штабелем, я схватил ближайший и выкинул его наружу. Я услышал, как он прогрохотал о камни, и, когда я вышел, Мэри уже держала его в руках. — Вот за этим Эли меня и посылал. — Фонарь, — сказала она — Маяк, — поправил я ее. Мы побежали к дому с фонарем, болтавшимся между нами, каждый держался одной рукой за металлическую его дужку. Фонарь раскачивался, створки его хлопали, открываясь и закрываясь, их звяканье напоминало колокольный звон. Дверь конюшни была распахнута, но мы пробежали мимо. Мы оставили фонарь на крыльце и ворвались в дом. Мэри громко звала дядю, но он не откликался. Никого не было. Когда мы вернулись в конюшню, то убедились, что черной лошади Тоже нет на месте. — Это не может быть дядя Саймон. Только не он. — Тогда где же он? — Я не знаю. Но обязательно узнаю. Мы взнуздали пони и поскакали на юг. Перед выходом на дорогу на последнем подъеме пустоши мы повернули и на западе увидели судно. Это был призрак во тьме, пытающийся использовать малейший порыв ветра. Были подняты все паруса, стена натянутой ткани напряженно боролась за драгоценные ярды расстояния, судно ныряло в тучи пены и брызг. Душу я отдал бы, чтобы оказаться на его палубе. Это была жуткая и одновременно прекрасная картина, выдержанная в черно-серых тонах. К западу в море вонзалась Сморщенная Голова, к востоку лежал Нордграунд, между ними простиралась огромная бухта с судном в середине. Оно пробивалось к Сморщенной Голове, принимая на бушприт каждую волну, каждый раз выбивая мощный фонтан брызг. На утесах были люди, человек не менее сорока, рослые и приземистые, тощие и пухлые, дети, мужчины, старухи... Они нависали над краем, как вороны на крыше, и внимательно следили за морем и его игрушкой. Ветер и волны на ярд отшвыривали судно к берегу за каждые десять, оставленные за кормой. Его главный парус внезапно исчез, казалось, вжался в рею. Паруса затрепетали при развороте судна, хлопнули, и вот уже парусник, замедлив движение, развернулся к Нордграунду, к другой стене своей темницы. С утесов раздался стон, вопль отчаяния. Высокий мужчина поднял над головой кулак, грозя судну. Толпа взвалила на плечи свое орудие — кирки, багры и топоры и потянулась длинной неровной линией в направлении Нордграунда. Я пытался разглядеть Саймона Могана, но не видел ни его, ни черной лошади. И ни один человек в этой группе не нес фонарь. Когда они проходили мимо нас, одинокий голос запел. К нему почти сразу же присоединились другие, и вот уже все они — мужчины, женщины, дети — пели, выводя медленный и скорбный гимн: Снизойди, о Господь, К молитве рабов, Вопиющих к тебе С крутых берегов. Если там моряки И крушенье грядет, Пусть добыча моя От меня не уйдет. Молю Тебя, Пошли их сюда! Молю Тебя, Пошли их сюда! Мэри цокнула языком, и ее пони отошел назад, за бугор холма. Мой последовал за ним сам, как будто они были связаны. Мы убрались подальше и поползли в укрытие садика Мэри. Мы ничего не могли сделать, чтобы изменить ход событий: судно или обогнет мыс, или не справится со стихией. Ветер для него был все равно что неустойчивый песчаный склон с осыпающимся песком. На каждый ярд подъема на таком склоне соскальзываешь на какое-то расстояние обратно. Около часа или немного больше оно рвалось к мысу, пока не превратилось в какую-то неясную тень в отдалении. Тут оно снова развернулось под ликующие вопли толпы. Судно все еще оставалось в бухте. — Иногда это продолжается целыми днями, — сказала Мэри. — Люди бродят вдоль побережья туда и обратно, туда и обратно. Здесь же они спят, оставаясь вместе до тех пор, пока судно не освободится или не погибнет на скалах. Они боятся упустить свою добычу. То, что происходило здесь, перед нашими глазами, казалось настолько же ужасным и жестоким, как и разряженные толпы в Лондоне, собиравшиеся смотреть на казни. — Ты видишь, что происходит,— сказала Мэри. — Они просто ждут. Они не зажигают фальшивых маяков. — Где человек из кромлеха? — спросил я в ответ. — Где твой дядя? Мэри пожала плечами. — Но здесь его нет, так? Для меня это просто означало, что он ждет где-то со своим фонарем наготове. Ждать можно было лишь до зари, занятие это было ночное. Как только с судна станет виден берег, пользы от маяков более не будет. Судно развернулось снова. И еще раз, захваченное стихией между мысами. И тут, когда ночь была на исходе, появилась Вдова, стоя в своей телеге, опираясь руками на плечи маленького запыленного возницы. Она пронзительно крикнула своим лошадям, и те загрохотали дальше, вытянув головы вперед, блестя потными спинами. — Теперь они обречены, — сказала Мэри. — Когда прибывает Вдова, крушение неизбежно. Она чувствует это, как приближение шторма. — Откуда она взялась? — С пустоши. Они живет в домишке из досок и соломы в самом конце владений Моганов. — Ты там была? — Я видела его. Дядя Саймон иногда возит ей пищу. Чай, хлеб... И я видела, как ходит туда вечером Эли, сам, никто его туда не посылает. Но ни один человек во всей деревне не отважится приблизиться к жилищу Вдовы. Вдова миновала нас, лошади замедлили шаг, когда она им свистнула. — Я была один раз с дядей Саймоном. Я видела, как он зашел в дом. Но Вдова не вышла, я видела ее только в окно. — А ее возница? — Это Том-простачок, слабоумный паренек. Он бродил по деревне, пока Вдова его не подобрала. Он не разговаривает ни с кем, кроме нее. Еще раз судно проследовало мимо, стараясь удерживаться подальше от берега, снова развернулось. Мысленно я был на борту. Хотя отсюда оно казалось безмолвной игрушкой стихии, я ощущал ужасный треск его деревянных конструкций, напряженную вибрацию снастей; я чувствовал удары ледяных волн и брызг. И я чувствовал опасность, ужасную близость гибели. Выжидающие добычи следовали за кораблем, но наконец устали. Сгруппировавшись вокруг телеги Вдовы, они притащили с собой хворост и брезент, соорудили костер, который наполнил ветер искрами и дымом, плывшим прямо на нас. — Здесь вся деревня,— сказал я. — Я думаю, да, — подтвердила Мэри. — Значит, Пенденнис пуст? — Да. Я скосил глаза в сторону. — Я пойду туда. Мне надо найти отца. Мне хотелось, чтобы она попыталась остановить меня, я надеялся на это. Но вместо этого Мэри сказала: — Мы отправимся туда вместе. — А если меня поймают? — Они не смогут. — Мэри наклонилась и начала срывать цветы. — Я знаю там каждый проход, каждую подворотню. Я не спорил и не хотел спорить. Мэри сжала букетик в руке, и мы вернулись к пони и поскакали к деревне. К мосту мы подъехали одновременно. Оставив оба мыса позади, мы видели перед собой поднимающиеся по склону дома Пенденниса на другом берегу гавани. Лишь в нескольких окнах светились огни ламп. Деревня была пустой и темной. И внушала мне страх. 10 В ЦЕПЯХ Копыта наших пони простучали по мосту. Мы поднялись по большой дороге и попали в деревню через пролом в древней стене. Мы оставили пони у общественной поилки, вода в которую капала изо рта каменной рыбьей головы. Мэри начала обход с кладбища. — Я всегда захожу на кладбище, посещая деревню. Ветер вздыхал за церковью и гудел между надгробий. Святые в витражах здания еле заметно светились, как бы следя за нами — или за штормом. За ними передвигалась фигура: пастор Твид скользил вдоль вереницы их .лиц. Мэри вынула цветок из своего букетика и положила на землю у одного из надгробий. — Моему отцу,— сказала она. Другой лег на могилу рядом. — Моей матери. — Она откинула волосы. — Я приношу цветы людям, которые для меня много значат. Моим героям. Ты ведь не думаешь, что это глупо? — Нет. Ее крошечный букетик становился все тоньше. Еще четыре цветка для тети, для Питера, для подруги и для двоюродного брата, и в руке остался одинокий цветок. — Этот — для кого? — спросил я. Мэри улыбнулась. Она вложила цветок в мою руку. — Для тебя. Она была искренней и сделала это от доброты душевной, но быть причисленным к ее мертвым героям, быть отмеченным наряду с дорогими ее сердцу могилами — от этого у меня по спине пробежал холодок. — Что случилось? — встревожилась Мэри. Я раздумывал: может быть, когда Мэри придет на кладбище в следующий раз, она склонится и над моей могилкой? С содроганием я вспомнил о кромлехе. «Проклятое место. Войдешь — умрешь». Ветер набросился на нас из-за угла церкви, когда мы направились вниз, к гавани. Мэри не оглядывалась. Она быстро пошла вдоль проулка, зная, что я следую за ней. Свой цветок я засунул под свитер. Остальные уже гонял ветер между надгробиями, от камня к камню. По грязи и по булыжной мостовой мы повторили путь, которым я следовал, прилипнув к спине Саймона Могана, сидя за ним верхом. К гавани мы подошли недалеко от места, где он нашел меня в лапах Калеба Страттона, с ножом у горла. Но сейчас была пора высокого прилива, лодки, которые тогда лежали в грязи, сейчас рвались, как лошади на привязи, и со скрипом терлись о волнолом. Длинная улица была темной и пустой. В обоих направлениях тянулись постройки, таверны и склады, заброшенные лодочные мастерские. Отец мог быть в любом из них — или ни в одном» Задача казалась непосильной. Даже Мэри пала духом. — Может быть, Обрубок хоть как-то намекнул? Я попытался вспомнить. Снова я слышал ужасный тихий скрежет его голоса: «Если ты меня выдашь, твой отец сгниет там, где лежит. Только я знаю, где он, и там он и останется». Но отсюда нельзя было извлечь ничего полезного для поиска. — Знаешь ли ты какую-нибудь песню, которую он пел? — спросила Мэри. — Обрубок? — Глупый! Твой отец, конечно. Есть какая-нибудь мелодия, которую бы ты мог свистеть, чтобы твой отец понял, что ты здесь? — Да. Когда умирала моя мать, он пел песню, чтобы ее утешить. Он сидел у кровати и держал ее за руку. Он пел снова и снова, с вечера и до рассвета. Я не знаю, как она называется, но звучит она так. — Я засвистел. — Пойдет, — сказала Мэри, когда я закончил. — Теперь насвистывай ее. Но прекращай, когда кого-то увидишь. Замолкай, если услышишь какой-то звук. Мы зашагали вверх по улице, звуки мягко отражались от стен домов. Мелодия звучала сквозь время, и я почувствовал себя шестилетним, видящим, как лицо матери в те ужасные ночи сморщивалось, как старый воск, теряло свою красоту и превращалось в ужасное и безобразное. — Свисти, свисти, — подбадривала Мэри. Мы уходили от моря, ветер нас подгонял. Сзади остались таверна и свечная лавка. Зубы матери обнажились, лишились десен, стали похожи на лошадиные. Отец, видя мой испуг, перестал пускать меня в ее комнату. Я сидел в холле, слушая доносившееся пение, пока однажды не открылась дверь. Отец смотрел на меня. Он сказал... — Не останавливайся, Джон. — Мэри слегка тряхнула мою руку. — Если мы пройдем его, то потом не найдем. Я и не заметил, как перестал свистеть. ...Открыв дверь, отец сказал: «Ее больше нет». Я подумал тогда, что она встала и куда-то ушла. Когда я заглянул и увидел, что она лежит, накрытая простыней, я подумал, что она играет со мной. Я оттянул простыню и замер, с трудом узнавая свою мать. — Тихо! — шепнула Мэри. Она сжала мою руку, и я вздрогнул от страха.— Кто-то идет,— сказала она и дернула меня за собой в подворотню. По булыжнику стучали башмаки. Две пары. Мы сжались в темноте у стены, едва отваживаясь поднять глаза. Эти люди должны были миновать нас на расстоянии вытянутой руки. Я слышал дыхание Мэри и биение своего сердца. Шаги приближались. Раздался грубый смех и женский голос, окрашенный местным акцентом. — И я сказала, сказала я, ну, точь такой же мешочек потеряла я, иной день. И слышь, Милли, точь самый это был, это самый кожаный мешочек. Слыхано ль дело?! Две старухи протопали мимо нас, смеясь и согласно кивая, опираясь друг на дружку, как пьяные моряки. Их смех и шаги стихли, над улицей снова повисла тишина. Слышно было, как волны плещутся о стену. Я огляделся. Мэри затащила меня не в подворотню, а в проход, перекрытый верхним этажом свечной лавки и ведущий к морю. Из глубины его поднимался ветерок, холодный и соленый. Я засвистел свою песню, и она заполнила проход, как будто ее исполнял хор. И в ответ что-то заскреблось. Пальцы Мэри сжали мою руку. Я снова засвистел, и снова мне ответило поскребывание. — Это со дна,— сказала Мэри. Мы углубились в проход. Там, где свечная лавка заканчивалась, проход сбегал вниз чередой вырубленных в скале ступенек, узких и крутых, с обеих сторон которых поднимались стены. Я начал осторожно спускаться. Поскребывание прекратилось. Я тихо засвистел и услышал в ответ ту же мелодию, ее ритм отстукивался по камню или кирпичу. Упершись руками в стенки, я нащупал ногой следующую ступень. Мэри следовала за мной вплотную. Внизу ступени уходили в воду. С одной стороны стена была покрыта штукатуркой, противоположная была каменной, облупленной и потрескавшейся. В ней была ниша с очень старой маленькой дверью. Я толкнул ее, но только услышал скрип тяжелого засова. Я прижал ухо к дереву и прислушался к постукиванию. Если смотреть снизу, проход похож был на дуло пушки, темный туннель с маленьким квадратным отверстием входа. Постукивание отражалось от стен, но сквозь дверь я его не слышал. — Гавань, — сказала Мэри. Она закрыла глаза. — Стук идет снизу. Я спустился на нижнюю ступеньку, вода плескалась у моих ног. Высунув голову, я увидел, что из здания выступает узкая деревянная балка, смоленый кусок дерева четырех дюймов шириной. Над ней открывался сточный туннель, огромная труба, сложенная из кирпича. Из нее сочилась зеленая густая жидкость. С кирпича свисали какие-то мягкие зеленые сосульки, качающиеся, как маятники. Оттуда и раздавался стук. — Отец! — позвал я. — Отец! Это я, Джон. Ответом было неразборчивое бормотание, очень похожее на звуки, которые издавал возбужденный Эли, и моей первой мыслью было, что Обрубок сделал с ним то же самое. Но потом я вспомнил. «Его губы почернеют и сгниют. Язык распухнет и потрескается, и он задохнется. Его задушит собственный язык». Я вернулся в проход. — Он там, — сказал я. — В стоке. — Полезешь туда? — Да. Мэри тронула запертую дверь. — Это когда-то была пивоварня. Ты, наверное, сможешь выйти отсюда, из этой двери. Я снял куртку и расстелил ее на ступенях. — Нам понадобятся пони, Мэри. Ты сможешь их привести? — Конечно. — Она двинулась было, но задержалась. — Будь осторожен, — сказала она и побежала вверх. Камень на углу был обломан. Из щелей выпала штукатурка, оттуда росли пучки травы и чахлые кустики. Под моими ищущими опору руками штукатурка крошилась, и огромные куски вываливались в темную воду гавани. Я высунулся и установил ногу на узкую, скользкую балку. Вода в нескольких футах подо мной, плавать я не умею. Если я здесь упаду, меня унесет в море, как гнилое полено. Вытянувшись и прижавшись к стене, я осторожно продвигался к стоку. Журчала вода, ветер пытался оторвать меня от стены. Я продвигался, стиснув зубы, и вскоре рука моя сжала выступ сточного туннеля. Я ступил внутрь, в эту просторную, мокрую и вонючую дыру. Врассыпную бросились крысы. Пройдя лишь несколько шагов, я нашел отца. Он лежал на кирпичном выступе стены лишь в футе над слизью открытого стока. Лежал он на спине, рот был забит старым шейным платком. Я вынул платок, и он жадно вдохнул гнилой воздух. — Джон, — измученно прохрипел он. — Не могу поверить... это ты... Я макнул пальцы в жидкое месиво стока и прикоснулся к его губам. Отец жадно облизал губы. Язык был толстый и неповоротливый, как садовый слизняк. — Я... отодвинулся,— с трудом выговаривал он. — У стены... мокро. Действительно, по стене струилась вода, хорошая, чистая, отдающая известью. Я прижал руку к стене и набрал в ладонь крохотную лужицу, затем опрокинул ее в рот отцу. Он жадно пил таким образом ладонь за ладонью, в горле его как будто что-то скрипело. После этого я протер влагой его глаза, лицо и лоб, жесткую щетину бороды. — Лучше, — сказал он. — Спасибо. — Сейчас будут пони, — сообщил я ему. — Надо выбираться на улицу. Есть здесь другой выход? — Люк над тобой. — А что наверху? — Ничего. Пустая комната. — Ты можешь идти? Он отрицательно покачал головой. — Я в цепях, — сказал он. Сначала я не понял, но когда провел по ногам, проверяя, нет ли ран и переломов, то обнаружил металлические обручи на лодыжках, цепи и замки, прикрепленные к кольцам, вмурованным в кирпичную стену. То же самое было и с запястьями, кроме того, цепь обхватывала его вокруг пояса. Он был на цепи, прикован к узкой полке, как собака. Даже с напильником пришлось бы повозиться довольно долго, а с молотком и зубилом на его освобождение ушли бы часы. — Обрубок приходил? — спросил я. — Кто? — Безногий. Говорят, он исчез. Говорят, он... — Нет. — Отец грохнул цепями. — Он приходит затемно. — Сегодня он был? Отец кивнул. — Ночью? — Слушай, — отец приподнял голову, — завтра при ночном приливе... он меня заберет. — Обрубок? — Да.— Его голос шуршал в туннеле.— Без... без луны... в лодке. — Куда? — Бог ведает! — Отец содрогнулся. Вот к чему нас привело контрабандное золото! Золото и жадность — вот из-за чего погиб «Небесный Остров» и его команда. В этот момент, если бы это был не мой отец, а кто-то другой, я мог бы его ударить. Ударить и избить за то, что он сделал. Но я только смотрел на него во тьме. — Помоги мне. — Грохоча цепями, он попытался дотянуться до меня рукой. Я видел, как изгибаются его пальцы, но мне не хотелось к ним прикасаться. Отец простонал: — Приходи при приливе. Когда он снимет цепи. Это единственная возможность... Тут мы услышали торопливые шаги, кто-то спускался по ступенькам прохода. Приглушенный голос Мэри позвал: — Джон, пошли! Отец мощно шевельнулся в цепях, его тело выгнулось и упало обратно, глаза заблестели. Он вытянул руку, и я взял ее. — Кто там? — спросил он. — Друг, — сказал я. — Не беспокойся. Он расслабился и лег свободнее на влажном кирпиче. — Ты вернешься? — Да. — Перед тем как ты уйдешь... придвинь меня к стене. Я подвинул его, как мог. Повернул на бок, чтобы он лежал ртом к стене. Перед уходом я по-прежнему завязал шейный платок, но не так туго. Потом подошел к люку и открыл его. Наверху было почти так же темно, как и в стоке, но даже при таком свете я увидел сцену, которую с тех пор стараюсь забыть. В глубине стока черной массой ждали крысы. Они грызли сапоги отца, кожа на боку одного сапога уже отошла, и они начали грызть его ногу. Ужасно розовело обнаженное мясо. Потрясенный, я опустил крышку люка. Дверь в проход была заперта простым засовом. Я отпер его — передо мной стояла Мэри. — Что случилось? — спросила она. — Где твой отец? — Он прикован цепями. Придется вернуться. — Он в порядке? — Пока что, — сказал я и закрыл дверь. — Подожди! — крикнула Мэри, бросившись к двери. — Здесь должна быть какая-то защелка. Что-то для того, чтобы Обрубок ее открывал. Она оказалась права. Он обвязал обрывок бечевки вокруг засова и привязал другой конец к изогнутому ржавому гвоздю, находившемуся близко к земле. Гвоздь сидел в дереве свободно, потянув за него, можно было поднять засов. — Старый фокус, — сказала Мэри. — Половина домов в Пенденнисе использует такие бечевки. Было еще часа два до рассвета, когда мы закрыли дверь и услышали, как засов упал на свое место. Над гаванью небо уже серело. А перед восходом придет Обрубок. Я натянул куртку. Мы стояли, глядя на восток, на небо, когда проход вдруг осветился. Я обернулся. Наверху, в тени свечной лавки, появился мужской силуэт с открытым фонарем. 11 ОЖИВШАЯ ХИМЕРА Мэри испугалась. За фонарем мы не могли видеть того, кто его держал. Он шагнул к нам, и фонарь поднялся в его руке. Свет залил оштукатуренную стену слева от нас и превратил ступени в ряд черных полос. — Мэри, дитя мое! — воскликнул человек. — Пастор Твид? — удивилась Мэри. — Ну и напугала же ты меня! Ужасно напугала. — Свет заколебался и опустился. — И мистер Джон. В поисках отца, могу я предположить? — Да,— сказал я. Пастор поднял фонарь выше. Теперь свет падал на его громадную шляпу, оставляя всю остальную фигуру в тени. — Поиск был успешным? — Нет,— соврал я. — Но ты будешь и дальше искать, я полагаю. — Конечно, сэр. — Я тоже поищу его. Желаю успеха, мастер Джон. — Он отвернулся, и огонь высветил его силуэт. Он направился на улицу. — Да благословит тебя Бог, мой мальчик, — сказал он и ушел. Мэри тронула меня за рукав. — Почему ты ему соврал? — прошептала она. — Не хочу, чтобы кто-нибудь знал, где мой отец. — Но пастор... — Никто. — Я взял ее руку и пошел вверх. Мэри сначала тянула назад, но потом покорилась. — Ты ошибаешься,— произнесла она озабоченно. — Я знаю пастора Твида всю жизнь. Ему можно верить. Ты должен кому-то доверять. — Я доверяю тебе,— сказал я. Мэри привязала пони к столбу. Они оба начали тыкаться в нее носами. — Куда мы пойдем? — спросила она. — В амбар, — сказал я. — Где живет Обрубок? — Где он держит ключи, — уточнил я. Мы оставили пони там, где они были, и молча пошли вниз по мощенной булыжником улице. Ветер выл в карнизах и дымовых трубах. Мэри ощутила мой страх и ободряюще сжала мне руку. Мы дошли до амбара и увидели его распахнутую дверь. В моей памяти ожили воспоминания, связанные с этим местом. Мы прислушались. Изнутри не доносилось ни звука. Ни движения, ни дыхания. Я весь сжался и прошмыгнул внутрь, пока окончательно не струсил. Совершенно ничего не видя, я прошел прямо к полке. Если он был здесь, то сейчас должен меня ударить. Я ощупывал доску, стряхивая вниз раковины, куски дерева и иные его скудные сокровища. Я слишком спешил. Доска свалилась со всеми побрякушками. — Поторапливайся, Джон, — напоминала Мэри снаружи. Я подбирал и вновь отбрасывал вещи. Мотки веревок, птичьи перья, лодочные гвозди. Солома, грязь... У стены я нашел ключи: железное кольцо холодом отозвалось в моих пальцах. Я схватил их и побежал, Мэри — за мной. По улице, мимо пони, по ступеням прохода. Нащупать гвоздь, открыть засов. Распахнулась дверь, мы вбежали внутрь и перевели дыхание. Мэри была поражена, увидев отца в этом ужасном месте, напуганным нашим внезапным появлением. Крысы, визжа, скрылись в изгибе стока. Я нырнул вниз, Мэри осталась наверху. Я стянул с лица отца платок, отец всхлипнул: — Джон! — Ключи! — Я позвенел связкой. — Я нашел ключи! — О Джон. — Отец плакал. Я перепробовал все ключи в каждом из замков, ковыряясь вслепую, толкал их, вертел и поворачивал. Но ни один из них не подошел. В отчаянии я рванул тяжелые цепи. — Бесполезно, — шепнул отец. — Единственная возможность — прийти, когда он будет здесь. Я не представлял, как справлюсь с безногим, борясь с ним в темноте в знакомом ему месте. Перебрав звенья цепи и ощупав кольца и замки, я пришел к выводу: — Напильник. Может быть, я добуду напильник. Отец не ответил. Я тронул его плечо и попросил набраться терпения. Мэри протянула руку вниз, чтобы помочь мне выбраться наружу. Когда наши лица сблизились, она прошептала: — Смотри! — и схватила мои пальцы, провела ими по изгибу кирпичной кладки верха сточного туннеля. Горизонтальной полосой тянулись под самым люком засохшие гроздья мелких морских водорослей. Их труха осталась в моей замершей на мгновение ладони. Я сразу понял, что это означает. Обрубок обеспечил себе гарантию того, что никто, кроме него, не найдет контрабандное золото. Если он не сможет сюда прийти, если его убьют приятели, то при наивысшем приливе, как раз в новолуние, отец утонет и секрет золота останется нераскрытым. — Отец,— прошептал я,— я постараюсь вернуться как можно скорее. Мэри отошла в сторону, и я опустил крышку люка. Я делал это осторожно, но не смог избежать глухого звука в самом конце, как будто закрылась дверь тюремной камеры. И мы услышали ужаснувшее нас попискивание крыс, возвращавшихся к своей работе. — Пожалуйста, — взмолилась Мэри, — скорее прочь отсюда. Небо уже сияло слабым светом нового дня, когда мы снова выбрались на улицу. В нескольких ярдах фыркали и ржали, завидев нас, пони, гривами их играл ветер. Без слов Мэри отвязала своего и вскочила на спину. Я не мог думать ни о чем, кроме отца, заточенного в туннеле, наблюдающего за подъемом воды и не знающего, где она остановится. — Пожалуйста, езжай вперед, — сказал я. — Мне надо чуть-чуть подумать. — Понимаю,— ответила Мэри.— Я подожду тебя на большой дороге. Она удалилась. Я посмотрел ей вслед, потом прижался лбом к боку пони. Биение крови и грубое тепло животного действовали успокаивающе. Я вспоминал отца, смеющегося, когда он вышел из кареты и увидел впервые наше новое судно, «Небесный Остров». Он стоял, глядя на носовую фигуру — скульптурное изображение прекрасной женщины. Его лицо опечалилось, когда я спросил, кто это. «Твоя мать», — ответил он. Он нанял лучших мастеров Лондона, чтобы вырезать и раскрасить скульптуру. «Она так выглядела»? — спросил я. Я вспоминал, как он гордо проходит по своей конторе, люди в галстуках вскакивают и с улыбкой приветствуют его. Но все эти картинки из прошлого не приносили облегчения. Я видел, как он рвется в своих цепях, бьется в воде, прибывающей дюйм за дюймом, которая покрывает его грудь и плечи, заливает нос и открытый кричащий рот. Он сказал, что я нужен ему. Впервые в моей жизни кто-то полностью зависел от меня. Я прогнал отвлекающие мысли и начал отвязывать пони, занялся узлом кожаной упряжи с кулак величиной. И тут я услышал сзади скрип колесиков. Я тянул неподатливую кожу, помогая себе зубами. Дюйм повода освободился. Колесики скрипели и стучали. Из-за угла показался Обрубок. Он несся, наклонившись вперед, руки его ходили ходуном. Я лихорадочно старался распутать узел. Тележка Обрубка ускорила ход. Я рвал кожу, и когда узел уже почти развязался, пони заржал и переступил, туго затянув повод и уничтожив все, чего я добился. Я повернулся и побежал. Обрубок не оставил меня. Тележка летела, подскакивая на булыжниках, не отставая. Я повернул влево, в проход и вниз по ступеням. Обрубок остановил свою тележку наверху. — Попался,— сказал он злорадно. Опершись руками о мостовую, он вылез из тележки. Штанины поволоклись за ним, когда он передвигал свои обрубки, шагая к ступеням. Он опустил один на первую ступень, переставил другой. Эти звуки заглушили для меня все остальные: глухой стук его тела и шуршание кожаных перчаток. Я посмотрел вниз, на рябь на воде, вверх, на бледную зарю. Проход был слишком узок, чтобы надеяться проскочить. — Готов, — удовлетворенно буркнул Обрубок. — Конец тебе, птенчик. Я уперся плечами в одну стену, ногами в противоположную и полез вверх, как трубочист. Обрубок подскочил и взмахнул рукой, попытавшись схватить меня. Он даже коснулся моей пятки. Я уже был в шести футах над ним и радостно засмеялся, но тут же с ужасом увидел, что Обрубок раскинул свои здоровенные ручищи, уперся ими в стены и полез вверх быстрее меня. Он пыхтел, передвигая руки на дюйм за один раз, болтаясь в воздухе, как какое-то гигантское фантастическое насекомое. Под его пальцами отлетала штукатурка и падала на ступени. Я достиг крыши лишь на мгновение раньше, чем он. Его руки схватились за карниз, рывок — и он подтянулся, ухмыляясь зловещей гримасой. Я повернулся и побежал к северу, через пивоварню, через таверну. Он несся сзади, как обезьяна, раскачиваясь на руках и обрубках. Мы прыгали с крыши на крышу, по крутым черепицам, мимо дымовых труб, вентиляционных каналов, в которых свистел и завывал ветер. И все время я слышал сзади пыхтение и сопение этой чудовищной машины для убийства. И вдруг подо мной оказалась последняя крыша, последний карниз, над бездной, обрывавшейся вниз, на землю. С хрипом и руганью Обрубок грохнулся на крышу. Он остановился, его тело тряслось. Потом он медленно направился ко мне, продвигаясь по гребню кровли. В тенях и на ветру он выглядел как ожившая химера. Крыша спадала в одну сторону — к гавани, в другую — на улицу, где выступающие верхние этажи уменьшали расстояние между зданиями до шести футов. Обрубок неторопливо приближался. — Ну, вот ты у меня сейчас получишь...— бубнил он противным, скрипучим голосом.— Хорошую трепку ты у меня сейчас получишь... Маменькин сынок. Я опять понесся по крыше, набирая скорость, чувствуя ветер и соленый воздух, взвился в воздух. Внизу мелькнула мостовая, звуки замерли... И вот я грохнулся на крышу, перелетев через улицу, на ржавую жесть, и вскарабкался на гребень. Следом, проделав тот же путь, грохнулся Обрубок. Но я уже развернулся и понесся вниз, обратно, и преодолел тот же разрыв во второй раз. Он клял меня на чем свет стоит. Он сидел напротив, колотил кулаком по металлу и ругался. Но я уже бежал назад по направлению к проходу у пивоварни. Я был уверен, что найду там Мэри и пони. Я снова карабкался вверх и вниз, проделывая обратный путь по тем же крышам. Каждый раз, когда я выходил на гребень кровли, ледяной ветер вонзался в меня, как множество ножей. Укрывшись за трубой, я передохнул, вглядываясь в даль, тяжело дыша, крепко обнимая кирпичную кладку. Небо было достаточно ярким, чтобы рассмотреть даже мелкие детали, трещины в кровлях, но безногого я нигде не обнаружил. Я увел его дальше, чем ожидал. Крышам, казалось, не будет конца. Я пробирался, время от времени оглядываясь, усталый, едва дыша, и оказался наконец на таверне, перед проходом к воде. Ветер выл вокруг, но в момент затишья я вдруг услышал хриплое дыхание. Безногий оказался рядом. 12 КАМЕННОЕ СЕРДЦЕ С криком махнул Обрубок на крышу таверны. Его рука схватила мою лодыжку, и я упал и перекатился через край. Я ожидал, что сейчас вокруг меня сомкнётся холодная вода, тьма поглотит мое тело, но вместо этого грохнулся на крышу пивоварни, находившуюся лишь ярдом ниже. И Обрубок растянулся там же. Он крепко схватил мои ноги, потом руки, мы покатились вместе, пока наконец я не замер на спине с висящей над проходом головой. Его рука вцепилась мне в шею. Я пытался освободиться, но ничего не получалось. Я пыхтел, хватая ртом воздух, а безногий поднялся, чтобы лечь на меня всем весом. Тут его нос вдруг исчез. Только что он нависал надо мной, острый, как клюв, и вдруг на его месте появилась черная дыра. И в тот же момент я услышал пистолетный выстрел. Обрубок разинул рот, руки его взметнулись к лицу, раздался еще один выстрел. Тяжесть с меня свалилась, туша безногого рухнула назад, покатилась к краю и упала вниз. Вода, казалось, расступилась, чтобы втащить его вглубь пенными пальцами. Он не вынырнул. Войдя в воду, тело Обрубка исчезло. Внизу стояли двое. Они спустились к последней ступеньке. Мэри прижимала кулаки ко рту. Рядом с ней, накрытый своей громадной шляпой, в черной сутане, держа в каждой руке по пистолету, стоял пастор Твид. — У этого человека вместо сердца был камень,— произнес он торжественно. Пастор опустил пистолеты в бездонные карманы своего одеяния и помог мне слезть с крыши. Он ощупывал меня своими длинными пальцами. — Ты не ранен? — Чуть-чуть, — сказал я, потирая шею. Он мягко отстранил мои руки. — Это пройдет. Синяки заживут раньше, чем воспоминания. — Вы спасли мне жизнь,— сказал я. — За это надо благодарить Мэри. Она подняла тревогу и привела меня. — Он приподнял шляпу, и я обнаружил, что он улыбается.— Прибыли мы, надо признать, в судьбоносный момент. Я посмотрел на Мэри, пытаясь догадаться, что она сказала пастору. Знал ли он все об Обрубке и об отце? Мы вместе выбрались на улицу. Сутана пастора развевалась на ветру. — Есть у тебя на душе что-нибудь, что бы ты хотел мне сказать? Я промолчал. Мне, правда, очень хотелось узнать, где это пастор научился стрелять как снайпер. Но об этом лучше было не спрашивать, как и ни о чем другом. Он кивнул: — А ты, Мэри? — Нет, ничего особенного не вспоминается. — Ну и отлично. — Пастор улыбнулся еще раз и прикоснулся к нам обоим.— Об этом погибшем не беспокойтесь. Жалости он не заслуживает, таких, как он, всегда ждет ужасный конец.— Сказав это, пастор отвернулся.— Вы сейчас собираетесь домой, в Галилею? — Да,— ответила Мэри. — Будьте осторожны. Пустошь теперь может быть неспокойна. Он опустил поля шляпы и двинулся прочь. Тяжесть пистолетов оттягивала его сутану, туго облегавшую плечи, и видно было, что пастор худ, как щепка. — Скажи ему, — прошептала Мэри. — Иди попроси помочь. Она подтолкнула меня, но я не двигался. — Ты мне не веришь? — Извини. Мэри вздохнула. — Как знаешь, — сказала она. — Но кто бы ни был кукловодом, это не пастор Твид. — Надеюсь, что ты права. Мы не возвращались к отцу. Он слышал наши голоса и знал, что мы живы, а если мы вернемся с пустыми руками, думал я, его ждет отчаяние. Быстро рассветало, тени пробежали вместе с нами по мосту и свернули по дороге, огибающей побережье. По небу тянулись рваные облака. В разрыве холмов я увидел черные полосы дождя над Ла-Маншем и размазанный дым от разведенного костра. Вокруг огня по-прежнему сидели люди, как раз под спрятанным в утесах садиком Мэри. Повозка Вдовы была рядом, лошадей из нее не выпрягали. Старуха стояла возле сиденья, на ее голове водрузился винного цвета колпак. Люди сидели завернувшись в брезент, а за ними боролся с черным кипящим морем парусник. Сейчас он был ближе к берегу, иногда в кабельтове от линии прибоя. Так или иначе, казалось, что совсем скоро его судьба будет решена. — Я не могу сидеть дома, — вздохнула Мэри. — Что бы ни сказал дядя, я не буду сидеть дома в такое время. Я чувствовал то же самое. А Саймон Моган не вернется домой, пока судно в бухте. В этом я был уверен. Мы пересекли подъем над дорогой и стреножили там пони, которых теперь не было видно ни с дороги, ни с берега. После этого мы залегли в траве, наблюдая за судном. Волны были выше, но в условиях видимости берега капитан получил возможность ориентироваться, и это давало ему преимущество в борьбе со стихией. С рассветом ветер переменился. Не слишком, но всё же заметно. Дым от костра более не тянулся через садик, а направлялся к западу черными как смоль пузырями. Изменение погоды застало судно в дальнем конце бухты Святого Элмо. Оно развернулось, прошло возле кромки прибоя и направилось в нашу сторону. В это же время появился и всадник, несущийся во весь опор на черном коне. Он вырос из темного пятнышка в величественную фигуру в развевающемся плаще. Люди поворачивали головы в его сторону, но не двигались с места. Он прискакал к костру и спешился точно так же, как человек у кромлеха. — Дядя Саймон, — сказала Мэри. — Что он делал всю ночь? — Ждал, — сказал я. — Он сидел в какой-нибудь бухточке у мыса Нордграунд со спичкой и фонарем и ждал подходящего момента. — Но у него нет фонаря, — сказала Мэри. — Значит, он его спрятал. — Зачем? Я не ответил. Он не подошел ни к кому из сидевших у костра, никто не подошел к нему. Они слишком внимательно следили за морем. Сначала один, потом другой, третий, и вот уже вся толпа поднялась на ноги, наблюдая за приближением судна. С переменой ветра увеличилась вероятность того, что парусник пройдет мимо Сморщенной Головы. Костер трещал и искрился. Дым завивался спиралью над огнем, перед тем как устремиться прочь устойчивым потоком. Через Пролив летели черные зазубрины рваных туч. За ними золотилось небо. — Ветер меняется,— заметил я. Мэри поднялась на локтях, наблюдая за судном. — На этот раз обошлось, — сказала она. — Сейчас оно уйдет. Она права. Но только если ветер не изменится снова. Палубу окатывали потоки воды, нос зарывался в волны, серебристый след пенился за кормой. Виднелись люди на палубе, матросы стояли наготове у снастей, чтобы моментально исполнить приказания капитана, от которых зависела их жизнь. Дым снова заколебался. Он колебался и извивался, как змея. — Что происходит с ветром? — воскликнул я. — Это не ветер, — объяснила Мэри. — Это Вдова. Старуха взгромоздилась на сиденье своей телеги. Она как будто оседлала кучера. Бедняга сжался, схватившись за ее лодыжки. Она подняла руки, держа их ладонями к ветру, потом развела в стороны. Она стояла перед штормом, как крест. Ветер рвал ее платье и волосы. Судно подходило к мысу. Все ближе и ближе. — Сдуй его на камни! — завопил Калеб Страттон. Вдова запела тонким голосом, и ветер над морем обезумел. Он гонял буруны, обнажал подводные камни. Платок на плечах Вдовы поднялся над ее головой. Колпак слетел и закружился в воздухе, как фантастическая птица. Судно почти лежало на боку. С него сорвало баркас, за баркасом за борт последовали бочки для воды. Толпа на берегу затаила дыхание. Люди опирались руками о землю, не сводя глаз с судна. Над ними пела Вдова. Она вопила, как стая чаек. Судно так близко прошло мимо оконечности мыса, что его главный парус коснулся скал Сморщенной Головы. Но оно вышло из бухты и было теперь в безопасности. Ветер сразу упал до бриза. Судно уходило прочь, и через мгновение донесся ликующий вопль его команды. Калеб Страттон поднялся первым. Он проклинал упущенную добычу. Он подобрал камень и швырнул его вслед уходящему паруснику. — Ушел! — вопил он. — Гуляет на свободе! Вдова опустила руки. — Мальчишка! — вскрикнула она. — Это он, перевоплощенный Сатана.— Она медленно обернулась. — Вы все помните его, — кричала она. — Он жил среди вас. — Ее взгляд скользил по склону, по саду Мэри, по тому месту, где я затаился. Казалось, она смотрит прямо на меня.— Он здесь. Он где-то близко. Я чуть было не вскочил, чтобы бежать назад, к пони. Мэри удержала меня. Вдова сделала знак дурного глаза и плюнула на землю между растопыренными пальцами. — Это он, говорю я вам! — кричала она срывающимся голосом. — Он вернулся на землю в том же месте, где утонул много лет назад. Люди что-то невнятно бормотали. Некоторые крестились кончиками пальцев. Вдова шипела, как взбешенная кошка. — Вы видели его! Вы все видели его! Это была наша добыча. — Она протянула руку в направлении Саймона Могана. — Это твоя работа! Верни его в море! Верни его в море, из которого он вышел, или ты проклянешь день, в который его спас. Саймон Моган стоял на песке, держа повод своего коня, когда к нему подошел, размахивая топором, Калеб Страттон. — Я знаю, где он! — закричал Страттон.— Найди девочку и сразу найдешь мальчика. — Если прикоснешься к девочке, ты покойник, — ответил Моган. — Тронь только волосок на голове девочки, и... — А что с ней сделается? Да мы ее и пальцем не тронем, — уверял Калеб. — Ее надо использовать как приманку. Крысу всегда заманивают самым лакомым кусочком сыра. Саймон Моган повернулся к нему. Они стояли лицом к лицу, того, что они говорили, теперь не было слышно. Затем Страттон отступил. — Черт бы тебя побрал, Моган! Я знаю, как обходиться с детьми. Плеткой-семихвосткой. Это быстро выбьет из него правду. — Я сам разберусь. — Посмотрим. — Калеб отступил еще на шаг. — А то ведь я могу рассказать девочке кое-какие истории. Об ее отце, может быть, о том, что однажды случилось на Надгробных Камнях... В следующий момент Калеб Страттон уже лежал на земле. Моган с кулаками наклонился над ним. — Придержи язык, Страттон, — прорычал он. — А с этим проклятым пацаном я сам разберусь. Вдова заверещала. Она вытянула пальцы и нацелила их на Могана. Она повернулась за ним, когда Моган вскочил на лошадь и галопом понесся по дороге. — Ты пожалеешь! — кричала она ему вдогонку и смеялась. — Блуждающие огни побегут по пустоши! Мертвые поплывут по морям, и живые вспыхнут пламенем! Поднимая пыль, Моган исчез тем же путем, которым и появился. — Пошли, — сказала Мэри. — Я хочу быть дома раньше, чем он туда попадет. — Нам надо поторопиться. — Нет, ни к чему. — Мэри сквозь слезы посмотрела на меня. — Он через минуту сбавит ход. Его гнев проходит быстро. 13 ЧЕТВЕРО ВМЕСТЕ Мы направились сначала к кромлеху. Это была моя идея. — Я хочу посмотреть, принесет ли он фонарь обратно,— сказал я. При дневном свете это сооружение выглядело как странное обиталище таинственных существ. Тяжеленная «крыша» устанавливалась без всяких тонких балансировок, употребляемых современными строителями, но она держалась уже не одно тысячелетие и продержится еще многие тысячи лет. Мы приблизились настолько, что я без труда мог видеть бегущего человека и его искаженное ужасом лицо. Миновав подъем, мы остановились во впадине, ожидая стук копыт лошади Могана. — Он нас увидит, — сказал я. — Возможно, — ответила Мэри. — Мне все равно. Такой я ее еще не видел. Я подогнал своего пони поближе к ней. — Ты все еще веришь в проклятие? — Не знаю. Я вообще не знаю, что теперь думать. Она посмотрела на небо, потом вниз, в землю. Я сжал ее ладонь. — Мэри, что случилось с твоим отцом? — Он погиб на Надгробных Камнях. Он, моя мать, тетя и Питер. Все четверо вместе. — В одну и ту же ночь? — Все четверо вместе. — Ее губы едва шевелились. — Как? Она не успела ничего сказать. Небо к западу, над фермой, взорвалось тучей грачей. До нас донесся жуткий крик, затем шум птиц. — Что случилось? — крикнула Мэри. Птицы кружили над нами, когда мы спешили через кустарники изгороди, подъезжая к ферме. Громадной массой они бурлили над нами, парами и поодиночке оседая на крыши дома, конюшни и хижины Эли. Они не издавали ни звука, только следили за нами. — Эли! — звала Мэри. — Эли! Дверь конюшни была распахнута. Куча сена лежала глубоко внутри, из нее торчали вилы. Мы расседлали пони, и они потрусили прямо к сену. Мы остановились между постройками, вслушиваясь в жуткую тишину, чувствуя, что кто-то чужой пришел и ушел совсем недавно. Мы заглянули в хижину. Печальное это было место. Только одна комната, пустая, как судовая кладовая. Грубый стол, шаткий стул, скамья вместо кровати. Брат владел состоянием, у Эли не было ничего. Мэри закрыла дверь. — Не похоже на него, — сказала она. — Он теперь редко выходит за ограду. — Может быть, он в доме, — предположил я. Мэри покачала головой: — Он ни за что не войдет туда. — Мы подошли к фасаду дома. — Ондаже не войдет в дверь, он даже не взойдет на крыльцо. — Твой дядя не разрешает ему? — Шшш! — Мэри поднесла палец ко рту. — Внутри кто-то есть. Дверь зияла щелью, сквозь которую внутрь проникал дневной свет. Мы взобрались на крыльцо, доски заскрипели под ногами. — Эли? — почти шепотом позвала Мэри. Я взялся за ручку. Дверь заскрипела и полностью открылась. Пальцы стали липкими, я посмотрел на них и увидел красные свежие капли. — Кровь, — сказал я. Мэри ужаснулась. Вслед за мной она проникла в дом. У нас было неприятное ощущение, что кто-то чужой только что побывал в доме. В воздухе слабо пахло табаком и жженым трутом. Мы прошлись по дому, заглянули в кухню, кладовую и столовую. Мы заглядывали в буфеты и под столы. Мы поднялись на второй этаж, а наши руки, потные от возбуждения, со скрипом скользили по перилам. В комнате Саймона Могана возвышалась кровать с балдахином на мощных колоннах, с драпировками из дорогих тканей. Вдоль стен стояли бюро и столы, украшенные вазами из тонкого фарфора. Тут же лежали всякие гребни и щетки. Я распахнул драпировки кровати, но никого там не обнаружил. А когда я отвернулся от кровати, мне показалось, что в окно смотрит призрак. — Это Питер, — объяснила Мэри, подходя ко мне. Я задержался у этой картины, изображавшей мальчика в морском костюме на фоне бушующего моря. Портрет был выполнен в натуральную величину, может быть даже увеличен, краски поблекли, отчего картина казалась неестественно бледной. Мэри прикоснулась к моей руке: — Я слышала, как дядя Саймон разговаривает с этим портретом. Он говорит и плачет. — Что он говорит? — Слов я не слышала. Только звук голоса. — Она прикоснулась к раме. — Он любил Питера больше всего на свете. То, что случилось той ночью, изменило его. Сейчас он очерствел. Он тверд, как кирпич. Как будто он соорудил стену вокруг себя. — А что произошло? — Я знаю только то, что рассказал дядя. Его жена и Питер вместе с моими родителями отправились зачем-то в Лондон. Я была слишком мала, не умела еще ходить. Меня оставили с Эли. Мы вышли из комнаты и спустились вниз. — Они должны были вернуться на пакетботе. Но им подвернулось судно, отправлявшееся на день раньше. Оно называлось «Роза Шарона». В шторм оно попало в нашу бухту и погибло на Надгробных Камнях. — Из-за фальшивых маяков, — добавил я. Мэри кивнула: — И дядя Саймон был там. Это случилось на его глазах. Судно налетело на камни. Люди стояли на палубе, карабкались на снасти, звали на помощь. Это был жалостный вопль. «Роза Шарона» гибла час, не меньше. После этого море начало выбрасывать тела. Десятки тел кувыркались на песке. Мы прошли столовую и вышли через заднюю дверь. Воздух, казалось, сгустился. Все птицы на гребне кровли конюшни смотрели на юг. Мэри поддернула юбку, чтобы ступить на траву. — Дядя Саймон нашел на пляже сына и жену, они лежали крепко обнявшись. Неподалеку он нашел своего брата — моего отца, — сжимавшего в руке кусок платья моей матери. Мою мать выбросило на берег лишь через два дня. — Голос и облик Мэри были печальны, но она не плакала. — Тогда они впервые использовали ложные маяки. Дядя Саймон говорит, что не помнит, кто их зажег. Но он все еще с криком просыпается среди ночи, колотя по своей кровати кулаками. — Она замолчала, потом добавила: — Он здесь. — Кто? — Дядя Саймон. Он вышел из тени конюшни во двор, перекинув свой плащ через руку. Мэри побежала к нему. — У нас неприятности. Эли пропал. Моган снял плащ с руки и перебросил через плечо. — Мы слышали крик. Ужасный вопль. На двери дома кровь. Случилось что-то кошмарное. Она поднесла кулак ко рту и укусила себя за палец. Моган взял ее за плечи. — Что точно вы слышали? — спросил он. — Вопль. Я уверена, это кричал Эли. Он кричал, как кролик. — Когда? — Совсем недавно, — сказал я. — Мы услышали его от кромлеха. — От кромлеха? — Да. — Я храбро уставился на него. — Где вы держите фонари. — Ты туда лазил? — Да. — Дурак. — Он провел рукой по лицу, стирая пот. Пальцы его оставляли за собой безобразные красные пятна. — У вас кровь на руках. Он поднес ладонь к лицу и растопырил пальцы. Руку свою он рассматривал, как будто видел впервые в жизни. Я сказал: — Эли послал меня туда. Его лицо потемнело от гнева. — Слушай, парень, — сказал он — ты ничего не понимаешь. Ты как лошадь в шорах, которая прет прямо вперед, не видя, что происходит вокруг. Я хотел было возразить, но Мэри схватила его за руку и уставилась на ладонь. — Это кровь! Дядя, что происходит? — Эли мертв. — Моган тер руки, как будто мыл их. — Я нашел его в конюшне, в сене, с вилами в груди. — Нет! — крикнула Мэри, закрыв лицо руками и сотрясаясь от рыданий. — Нет, пожалуйста, только не Эли. — Извини,— сказал он и на мгновение прижал ее к себе. Мэри с дрожащими губами смотрела на него. — Ты не собирался мне этого говорить. — Конечно, я сказал бы тебе. — Нет. Ты бы ничего не сказал, если бы не кровь. — Мэри, он был моим братом. — Да, но ты ненавидел его. — Она отстранилась от своего дяди. На ее плечах были кровавые следы от его пальцев. — Ты сделал это? Ты убил его? — Мэри! Она рванулась. Она подхватила свою юбку и понеслась к конюшне. Моган повернулся ко мне: — Видишь, что ты натворил? Видишь? — Я натворил? А что случилось на Надгробных Камнях в ту ночь, когда утонул Питер? Это кто натворил? Его глаза сделались черными. Я хотел его «переглядеть», но не мог. Его глаза были ужасными, как смерчи, уводящие в небытие. И я отвел глаза. Моган засмеялся: — Ты такой же мужчина, как крабы, ползающие по пляжу. — Он поднял руку и резким ударом сбил меня с ног. Я покатился по земле, думая, что он сейчас пнет меня. Но он лишь глянул на меня, как на слизняка, на которого наступил на дороге. — Она — все, что у меня осталось. Не смей замахиваться на это. — Он отвернулся и зашагал к дому. Я нашел Мэри на коленях в конюшне, стаскивающей с Эли клочки сена. Его ноги торчали в стороны, лицо виднелось сквозь желтые стебельки. Глаза были закрыты, а рот разорван в безмолвном крике. Мэри очищала его от сена. Четыре дырочки в ряд темнели на его рубашке, ткань вокруг сморщилась и пропиталась кровью. В волосах, в воротнике, в кулаках — сено. Он был похож на брошенное соломенное чучело, окровавленное и мертвое. — Это моя вина, — сказала Мэри. — Если бы мы вместо кромлеха вернулись домой... О Джон, он даже не мог позвать на помощь. Несколько соломинок прилипли к губам. Я снял их, ожидая ощутить холод, но почувствовал вместо этого легкое теплое дуновение. Я прижал руку к его шее. — Принеси воды, — сказал я. Мэри повернулась ко мне. — Он жив, — сказал я. В складках посеревшей кожи чувствовалось тепло крови. Мэри засмеялась и заплакала, вытирая лицо руками. Она вскочила и понеслась прочь, почти сразу вернувшись с небольшим ведерком воды. Она обмакнула пальцы в воду и прикоснулась к губам Эли. — Больше, — сказал я. Мы зачерпывали воду ладонями и лили на лоб и щеки. Через некоторое время лицо Эли дрогнуло, глаза открылись. Его руки напряглись, он старался оттолкнуть нас. Изо рта вырвалось неясное бульканье, обрубок языка ворочался, как бородавчатая жаба. — Эли, Эли, это я,— тихо сказала Мэри. Она взяла его руки в свои, утешая, уговаривая. Он обмяк, кровь сочилась из дырочек при дыхании. Саймон Моган вернулся. В руках он держал сложенное одеяло. Остановившись у двери, он снял со стены лопату. — Лучше не откладывать, — сказал он. — К вечеру поднимется жуткий ветер и польет как из ведра. — Лопата звякнула, как похоронный колокол. Эли открыл глаза, но не шевелился. Мэри сидела рядом. — Он жив, — сказала она. — Не может быть, — не понял Моган. — Я сам вытащил из него вилы. — В четыре шага он пересек конюшню. — Да, живой... Едва живой. Мертвенно-бледный и тихий, как громадный кокон. Дышал Эли с присвистом, каждое движение грудной клетки выкачивало из него кровь. — Помоги, — сказала Мэри. Саймон Моган бросил лопату на кучу сена, опустился на колени, накрыл брата одеялом. Он поднял его с пола. — Разведи огонь в избушке,— велел он Мэри. — Нет, — сказала она. — Отнеси его в дом. Моган колебался. — Ему будет лучше у себя. — Пожалуйста, дядя. — Она подняла на него глаза, чуть не плача. — Положи его в мою кровать. Моган сделал, как она просила. Он вынес Эли легко и быстро. И впервые Эли пересек порог дома своего брата. Моган положил его в кровать нежно, как ребенка. Но сразу после этого он держал руки так, как будто они запачканы. — Надо поддерживать давление на ранах, пока не прекратится кровотечение, — сказал он и прикоснулся ко лбу Эли. — Лоб горячий. Держите его под одеялом и разведите огонь. — Потом он вышел. — Здесь нет доктора? — спросил я. Она покачала головой: — Не для Эли. Никто из Пенденниса не сделает шага, чтобы ему помочь. Ухаживать за раненым Мэри пришлось в одиночку. 14 УЖАСНОЕ РЕШЕНИЕ Прогноз погоды Саймона Могана сбылся полностью. Стрелка барометра стремительно падала, и в течение часа небо покрылось тучами, черными и рваными, как платье ведьмы. Мэри делала для Эли все, что могла. Она поставила в его постель сосуды с горячей водой, она протирала его лоб и смачивала ему губы. Я развел огонь в маленьком камине. Но Эли все еще оставался слабым и бездвижным. Через час вернулся Моган и остановился в дверях. Попыхивая своей трубкой, он указал на меня пальцем: — Пакетбот завтра будет в Полруане. Мы отправляемся на восходе. — На восходе? — опешил я. — Совершенно верно. Пакетбот проходит раз в месяц. И если ты снова сбежишь, я с тобой разделаюсь. Понятно? — Потом он обратился к Мэри: — Кровотечение остановилось? — Не совсем. — Ты ему вымыла ноги? — Конечно, вымыла. — Да. Извини. — Моган вышел в холл. — Как только он придет в себя, надо будет вернуть его в лачугу. Когда мы услышали шаги Могана в кухне, Мэри встала и повесила котелок над огнем. Она озабоченно повернулась ко мне: — Ты, конечно, понимаешь, что тот, кто это сделал, искал не Эли, а тебя? — Да. — Мои мысли текли тем же руслом. — Что ты собираешься делать? — Не знаю. Думаешь, мне надо уехать? — Ты этого хочешь? Я этого хотел, хотя признаться было стыдно. Я хотел попасть на пакетбот и удалиться от этого места как можно скорее. Я был испуган до смерти и страстно желал, чтобы Мэри мне велела уезжать. Но она только сказала: — Последи за ним минуту, — и вышла. Мне было страшно даже подумать о возвращении в Пенденнис, в этот сточный колодец, полный крыс. Кто-нибудь может меня там поджидать. Стук его каблуков погонит меня по булыжным мостовым деревни, а потом из-за угла, из какой-нибудь двери он выпрыгнет из темноты... Нет, не могу. Не в силах. Я дождусь утра и отправлюсь с Саймоном Моганом через пустошь... Но этого я тоже не мог сделать. Я подумал о Могане с окровавленными руками, готовом выкопать яму и зарыть в ней брата, не испытывая больших эмоций, чем при посадке картофеля. Что угодно может случиться на пустоши. Например, он бросит меня в шахту, вернется и скажет Мэри: «Ну вот, парень уехал». А я буду вопить в колодце шахты, плавая в луже дождя и грязи, пока не выбьюсь из сил. Я содрогнулся. Нас с отцом ожидала одна и та же участь, как будто так было кем-то задумано. Мы должны были умереть в один момент, взывая друг к другу, разделенные расстоянием в мили. Мэри вернулась с несколькими ярдами ткани и миской овсяной муки. Она подошла к огню и сняла крышку с котелка. Я обратился к ней: — Мэри, что мне делать? — Почему ты спрашиваешь меня об этом? Это несправедливо. — Она зачерпывала воду из котелка и наливала ее в миску, из которой поднимался пахнущий овсом пар. — Делай то, что считаешь наилучшим. — Вот этого-то я и не знаю. Мэри размешала кашицу. Она делала это пальцами, на которые налипла густая масса. — Что бы сказал тебе отец? Я представил себе отца, замерзшего и измученного, лежащего в сточном колодце, умоляющего о помощи. Но у меня не было сомнений в том, что бы он мне сказал. — Он велел бы мне уезжать. — Ну и ты этого хочешь? Ты хочешь назад, домой, в Лондон? Я закрыл глаза и подумал о городе, о чудесных улицах, полных карет и людей, зданиях и пристанях. Я видел себя на берегу Темзы, вдыхающим запахи, я слышал шум города. — Ты не должен упрекать себя за то, что случилось с отцом, — сказала Мэри. — Конечно же, он не хочет, чтобы ты потерял жизнь из-за него. — Она подошла с миской к кровати. Я откинул одеяло, обнажил грудь Эли, и Мэри начала наносить горячую массу на измученное тело. Она разговаривала со мной, опустив голову, продолжая работу.— Он может счастливо умереть, зная, что ты дома, в Лондоне, продолжаешь его дело. Его дело. При мысли о конторе я чуть не заплакал. Торчать у конторки, разбирая гроссбухи на протяжении долгих лет! И представляя себе отца, гниющего во тьме, зовущего на помощь. Мэри прижимала к припарке ткань. Выглядела она печально и торжественно. — Ох, Джон, — вздохнула она. — Боюсь я за тебя. Если ты пойдешь туда снова, тебе придется идти одному. — Одному? — Я не могу оставить Эли в таком состоянии. — Она вытерла пальцы и накрыла Эли полотенцем. — Калеб может тебя подкарауливать. Другие тоже. К тому же время прилива, к тому же проклятие кромлеха... — Я не верю в него. Эту сказку твой дядя выдумал, чтобы отпугнуть тебя оттуда. — Не уверена. — А я уверен. Все это время он лгал тебе. Он губил людей... — Прекрати! — И она прошептала: — Он слышит. Мы замолчали, слушая, как Саймон Моган ходит по дому. Его тяжелые шаги приближались и удалялись. Я тоже перешел на шепот: — Я пойду. Я должен идти. Мэри вздохнула: — И я так думаю. — Она укрыла Эли по подбородок и подоткнула одеяло по бокам.— Ты очень храбрый. По правде говоря, меня сковывал ужас. Но я принял решение и должен был его выполнять. — Слушай. — Мэри сжала мое запястье.— В конюшне есть напильник. Он лежит на полке возле двери. Там же молоток и еще куча инструментов.— Она говорила быстро и решительно. — Возьмешь моего пони. Он быстрее и выдержит вас обоих. Но не попадайся никому на глаза. Чтобы ни одна душа не заметила! — Никто не увидит. Есть прямая дорога в Пенденнис? — Есть, но не для тебя. Ты поскачешь прямо через пустошь. Ночь будет темная, без звезд. Лови ветер щекой и скачи что есть силы. — Хорошо,— сказал я и шагнул к двери. Ноги тряслись, но не подгибались. — Всего доброго, Мэри. Мэри чуть не засмеялась. — Ну, не сейчас же! Ты ведь не поскачешь через Пенденнис при дневном свете. И дядя не даст тебе никуда отлучиться. Надо подождать, пока стемнеет. Когда он заснет, ты сможешь ускользнуть. Это ожидание — а до темноты оставалось еще несколько часов — было самым трудным. Я думал о Калебе Страттоне и ухмыляющемся мужчине. Я вспоминал отца, прикованного к стене туннеля, о крысах, которые глодали его ноги. Саймон Моган появлялся в моих мыслях, то дружелюбный, то зловещий. «А с этим проклятым пацаном я сам разберусь», — сказал он Калебу. «Ты такой же мужчина, как крабы, ползающие по пляжу» — его мнение обо мне. Облака сгустились, по окнам застучал дождь, страх перед наступающей ночью все крепче сжимал мне сердце. Мэри ухаживала за Эли заботливо и увлеченно. Она охлаждала его лоб влажной губкой, а если его знобило, аккуратно заворачивала в одеяла. Все время что-то делала, все время прикасалась к его увядшей коже своими юными пальцами. Но проходили часы, а изменений в состоянии Эли не замечалось. Все так же лежал он, не спал и не бодрствовал, слюна пузырилась на губах. Я сидел у окна, мысленно подгоняя солнце на запад. Но оно еле ползло, спрятавшись за облаками. Дождь усилился. Он струился по окну и барабанил по крыше. С карнизов сливались сплошные полотнища воды. В какой-то момент донеслись до моего слуха печальные стоны. — Это ветер в кромлехе. Когда он так поет, происходят кораблекрушения. Саймона Могана мы не видели, пока не начало вечереть. Тогда послышалось буханье шагов на лестнице, и он появился в дверях. — Как он? — Так же,— ответила Мэри. Моган обеими руками оперся о косяки двери. — Сможет он обойтись какое-то время без тебя, чтобы ты приготовила мне ужин? Меня оставили следить за Эли. Глаза его были полуприкрыты. Пальцы иногда вздрагивали, мышцы шеи судорожно напрягались. Ветер то выл, то шептал. Дом потрескивал, дождь царапался в окна. Я сидел рядом с умирающим, и ветер издевался надо мной. «Погиииииииб! — заунывно выводил он. Сгиииииинешь!» Голова Эли взметнулась на подушке. Глаза открылись и с ужасом уставились во что-то отсутствующее — и опять закрылись, голова опустилась, его снова охватил жуткий сон. Когда Мэри возвратилась в комнату с подносом, уставленным тарелками и чашками, уже стемнело. Она принесла лампу, и тени отпрянули при ее появлении, а потом поползли за ней. За тучами солнце наконец садилось. — Слышишь? — спросила Мэри. — Что? — Прибой. Я не слышал, но знал, что прибой нарастает, усиливается, становится все яростнее. И на мгновение мне показалось, что я слышу приглушенный гул, как будто целые эскадры военных кораблей обмениваются бортовыми залпами в Ла-Манше. Мэри поставила поднос. — Дядя Саймон сидит в кресле у огня. Я думаю, он собирается просидеть в кресле всю ночь. — Как я выберусь? — Придется подождать. — Она присела на край кровати и передала мне сосиску. — Но спит он крепко. Когда солнце село, тьма быстро заполнила комнату, как вода заполняет пробитый трюм. Но надо было еще подождать. Эли беспокойно шевелился в кровати. Один раз он закричал, как от кошмарного сна. — Мэри, почему твой дядя не пускает Эли в дом? — Это не дядя. Эли сам не хочет входить в дом. — Почему? — Я толком не понимаю. — Она протерла губкой его лоб и шею и занялась припаркой. — Эли никогда не был женат, и у него нет детей. Мне кажется, он хотел воспитывать меня после несчастья с «Розой Шарона». Но он беден как церковная крыса, а дядя Саймон так богат... Бедный Эли плакал целый день, когда дядя Саймон забрал меня. И я думаю, что Эли не простил ему этого. — Но почему твой дядя его ударил? Мэри посмотрела на меня, потом на Эли. — В дяде Саймоне ужасно много зла. Его гнев выплескивается на Эли чаще, чем на кого-нибудь другого. Но я думаю, что больше всего он зол на самого себя. Не знаю, почему я так думаю. На этом она закончила рассказ о своих дядях. Лампа мигала в темноте, я думал о пустоши. Мне было страшно. Мэри предложила мне заснуть, но сон никак не приходил ко мне. — Расскажи о Лондоне, — попросила она, но я не мог вспомнить ничего нового, о чем бы я еще не рассказывал. Так мы сидели рядом с Эли, которого то и дело трясло, пока Саймон Моган не заснул. Храп разнесся по дому. Мэри встала. Пришло время отправляться. Со стола она взяла свечу и коробку с кремнем и трутом. — Тебе понадобится свет, чтобы работать. Я принял у нее свечу и трут трясущимися руками. — Запомни хорошенько, — сказала она.— Держись подальше от дорог. Береги себя, Джон. Я взял ее за руки: — Мы никогда больше не увидимся. — Кто знает, ничего нельзя предсказать точно. — Спасибо тебе, — сказал я. — За все. Она порывисто обняла меня. — Наверное, Питер был бы похож на тебя. — Она отступила и вытерла глаза. — Довольно разговоров. Если дядя проснется — все пропало. Мэри шла впереди, держа лампу низко. Она не зажигала огней в доме, и мы двигались в пятне света через столовую в гостиную. Саймон Моган развалился в громадном кресле: ноги скрещены, голова склонилась на левое плечо, жирные щеки подрагивали от храпа. Мы прокрались мимо него, сопровождаемые скрипом половиц. У двери Мэри сняла с крюка куртку и дала мне. Моган продолжал храпеть. Я положил в карман свечу и коробку с трутом. Мэри отдала мне лампу и глазами указала мне, чтобы я берег пламя от ветра. Стекло лампы, казалось, содрогалось от храпа ее дяди. — Осторожно! — в последний раз предупредила она и, отодвинув засов, распахнула дверь. Внутрь ворвался холодный воздух с дождем. Моган шевельнулся в своем кресле. Храп замолк, но сразу же возобновился. — Удачи! — сказала Мэри и выпроводила меня. 15 ЧЕРЕЗ ПУСТОШЬ Я накинул куртку на плечи и нырнул во тьму. Еще не добравшись до конюшни, я уже промок насквозь. В конюшне я нашел полку с инструментами. Напильник был хороший, новый и острый. Я взял также зубило, увесистый молоток и засунул все это в кожаный мешочек. Пони испугались света, а черный конь Могана заржал и затопал. Он, очевидно, привык к свету лампы. Он рвался к ночным приключениям, к которым приучил его хозяин. Но я взял пони Мэри, задул лампу и направился к деревне. Миновав живую изгородь, я пустился по пустоши. Ветер свирепствовал на открытой местности, швыряя дождь в лицо колючими горстями. Наклонив голову, я гнал пони вперед. Дом исчез позади, под ногами проносилась темная, едва различимая почва. Я скакал, прижав щеку к шее пони. Быстрее. Еще быстрее. Копыта едва касались земли. Единый удар, все четыре сразу вздымают грязь и воду, и мы взмываем над травой и мелкими кустами. И тут я упал. Пони как будто нырнул, а я полетел через его голову, кувыркаясь по мокрой земле. Пони не смог подняться. Он скользил назад. Цепляясь передними копытами, животное тщетно пыталось удержаться. Шахта. Мы оказались как раз на прогнивших досках закрывавшего ее перекрытия. Доски продолжали подламываться под пони, как речной лед. Я схватил повод и обмотал его вокруг руки, уперся ногами в землю и потянул. Пони колотил копытами, разбивая доски в труху. Брюхо его провалилось сквозь дерево, и я упал ничком. Повод, обмотанный вокруг руки, поволок меня к яме по скользкой поверхности. Платформа окончательно раскрошилась, и пони с почти человеческим криком рухнул вниз. Меня протащило до самого края. На мгновение я почувствовал на своей руке полный вес животного, и уздечка сорвалась с его головы. Мешок с моими драгоценными инструментами болтался над дырой, зацепившись за обломанную доску. Я пытался его достать, но дотянуться до него не было возможности, и он все сильнее раскачивался над шахтой. Сначала молоток, затем напильник выскользнули вниз, исчезли в колодце. Мешок болтался, его хлестал дождь. Я понял, что потеряю все, если подожду еще немного, и осторожно потянулся вперед. Мешочек сорвался, и я чуть не упал вместе с ним, однако схватил его. Молоток и напильник были потеряны. Осталось зубило, которое я взял и зашагал к Пенденнису. Вскоре ветер донес запах моря. Ориентируясь по ветру, я шел, считая шаги. Пройдя шестьсот десять, вышел на дорогу. Она была взрыта колесами тяжелых телег. Несмотря на предостережение Мэри, далее я последовал по дороге на юго-запад. Внимательно вслушиваясь, я зашлепал по наполненным водою колеям. На перекрестке я увидел Томми Колвина. Труп был черен. Он свисал вниз в петлях тяжелых цепей, звякающих и свистящих на ветру. Руки болтались, вздымаясь и падая, волосы струились тонкими слипшимися прядями. Он раскачивался в мою сторону с приветливой улыбкой — так казалось, пока я не заметил, что его губы болтаются бахромой. Я прошел мимо не останавливаясь и свернул на развилке влево. Дождь хлынул яростным порывом, заставившим цепи загреметь и взвыть каждым звеном в замогильном призыве. Затылком я увидел, как Томми Колвин под эту страшную какофонию следует за мной, протягивая ко мне костлявые руки. Я ускорил ход и перешел на бег. Вскоре, на очередном подъеме, впереди показались редкие желтые огни Пенденниса. Они отражались в воде гавани. Тусклые, как звезды на рассвете, крошечные из-за отдаленности изображения святых на окнах церкви следили за моим приближением. Я сошел с дороги и направился к мосту, к берегам маленькой речки. Грохотал прибой. Я остановился под громадной аркой моста, чтобы передохнуть от непогоды. Под мостом торчал ялик. Присев на его борт, я заплакал. Начался отлив, распухшая река откатывалась с завихрениями и всплесками. За мостом течение встречалось с прибоем, вода круто вздымалась, сталкиваясь с набегавшими волнами. Перед моими глазами все текло: и берег, и мост, и камни под ногами. Я опустился на колени и проверил валяющиеся вокруг камни, пока не подобрал один по руке, чтобы заменить утраченный молоток. Прогремел пушечный выстрел, затем второй. Они отозвались под мостом и в долине. Судно в бухте. Через несколько мгновений послышался стук копыт. Казалось, всадники пустились вскачь, как участники гонки. Сначала один, затем сразу много проскакало через мост. За ними потянулись телеги, тарахтя железными ободьями колес по гравию. Потом пошли люди с топорами и баграми, с собаками, которые могли меня вынюхать, как водяную крысу. Я оказался в ловушке на берегу, не в состоянии переправиться. Здесь было слишком глубокое и бурное течение для перехода вброд. Идти вверх по одному берегу, затем возвращаться вниз по другому — нужно много времени. Единственная надежда — ялик. Я рванул брезент. Ялик был старым, гвозди проржавели. Ласточки устроили гнезда на носу. Весло было только одно, а веревка, обвязанная вокруг большого камня, настолько прогнила, что ее оказалось легче разорвать, чем отвязать. Я сунул брезент внутрь и качнул лодку. Ялик соскользнул легко, грохот дна по камням не был слышен с моста. Перевалившись через транец кормы, я плюхнулся в лужу на дне. Протекал ялик, как ржавый таз. Вода поступала из всех швов, но я накрылся брезентом и вцепился в весло, когда меня вынесло из-под моста. Если кто меня и заметил, то никому не было дела до вертящегося в потоке воды ялика. Его скоро развернуло кормой вперед. Воду захлестывало через борт. Не ослабевал и дождь. Я отбросил брезент. Мост остался далеко позади — черная масса, омываемая дождем. Наверху торчал кто-то с фонарем. Весло мне ничего не давало, лодку вертело на месте, от волны старое дерево громко хрустело. Поток преобладал над ветром. Меня уже пронесло мимо первых рядов деревенских построек. Пригоршнями я выбрасывал из лодки воду. Со стороны моря слышался рев бурунов и грохот громадных волн. В деревне гасли огни. Меня пронесло мимо свечной лавки, вдоль зданий, по крышам которых я бегал от Обрубка. Лодку швырнуло, и я схватился за транец, обнаружив в нем вырез для кормового весла. Я обругал себя: другой на моем месте увидел бы его сразу. Вставив весло, я налег на него, и ялик пополз вперед. Дождь свирепел все больше, приглаживая волны и заливая лодку. Наполненная водой, лодка еле двигалась, но вот она все же ткнулась в волнолом как раз у пивоварни и развернулась, скребясь бортом о камни. Я хватался за камни, за пучки травы — все оставалось у меня в руках. Лодка подошла к сточному туннелю, из которого извергалась вода, густая от слизи. Я ухватился и влез в туннель навстречу потоку, держа в руке буксирный конец ялика. Отца не было видно, я с ужасом подумал, что его уже здесь нет. Но тут я услышал его дыхание и сказал: — Отец, я вернулся. И он ответил: — Это ты? О Боже, это ты! Вода проносилась через туннель. Она достала до полки, на которой лежал отец. Я привязал буксирный конец к звену цепи и в темноте выгрузил содержимое карманов на кирпичи. — Прилив, — сказал отец. Он закашлялся. Ему было трудно даже говорить.— Прилив... — Я знаю, — сказал я. — Он уже спадает. Я открыл коробку и вынул кремень, обращаясь с ним так, будто он сделан из золота. Страшно было бы уронить его здесь и потерять в воде. Я ударил кремень. Икры полетели, как светлячки, затлел трут. Загорелась свеча и заполнила пространство желтым светом. Отец лежал, как я его оставил. Он был страшно бледен, глаза опухли и даже слабый свет был невыносим для него. Штормовой прилив достал до плеч, сухими оставались лишь отдельные пятна ткани на груди и на коленях. Его нога... Я не мог смотреть. Крысы возвращались. Обернув зубило курткой, чтобы приглушить звук, я принялся за работу, колотя камнем по зубилу, пытаясь разрубить железные наручники. Он натянул их так, что кожа на руках начала отслаиваться, и каждый удар причинял ему боль. Я колотил, пока руки мои не онемели, потом поднял зубило и увидел жалкую маленькую царапину в металле. Я почти не продвинулся за слой ржавчины, покрывающий поверхность. — Ну как? — спросил отец. — Ну так, ничего себе, — соврал я. Звуки ударов глухо отражались от стен камеры. Свеча мигала. Черный дым с запахом свечного сала клубился вокруг. От камня отлетел осколок и отскочил от стены. Каждый удар отдавался уколом в руке. — Дай мне посмотреть, — сказал отец. В металле была канавка, не глубже ширины полупенсовой монетки. Отец простонал: — Бесполезно. Ничего не выйдет. Я не ответил. Сжав зубы, я снова поднял камень. Отец вздрагивал, как будто при каждом ударе зубило проходило сквозь него. От камня отскочил еще один осколок, через мгновение — еще один. Каменная пыль покрыла мои руки и забивала ноздри. Она превращалась в красную грязь на запястье отца. И это был лишь один наручник. Один из четырех. Я сел к стене. Отец прав: ничего не выйдет. Он повернул лицо ко мне, и я увидел в его глазах слезы. — Ты пытался, — пробормотал он. — Ты сделал все, что мог. — Мне приходилось напрягать слух, чтобы услышать его. — Оставь меня. — Нет! — Я снова схватил камень и яростно набросился на наручник. Осколки от камня полетели, как хлопья снега. Наконец камень раскололся надвое, и мой кулак грохнулся о зубило. Звук, казалось, отозвался эхом в здании над нами. Но это не было эхо. Кто-то наверху шел к нам. 16 МЕРТВЕЦ ВСТАЕТ Люк скрипнул и открылся. Пламя свечи вспыхнуло ярче, осветив уголки помещения. Затем люк откинулся полностью и свеча погасла. Сверху послышалось: — Джон, Джон, это я! — Мэри, — сказал я с облегчением, почувствовав радость. Я шарил в темноте, ища коробку. Слышно было, как она спускается в люк, шурша платьем. — Зажги свечу, — сказала она. Я знал, что она рядом, но ее голос звучал как будто издалека. — Пытаюсь. Я ударил кремень, затлел трут. И когда свеча загорелась и я поднял глаза, я встретился взглядом с пастором Твидом. Он был в своей черной сутане, но без шляпы, и голова его, похожая на выбеленный череп, как будто парила в воздухе. Руки мои тряслись так, что пастору пришлось взять у меня свечу. И только теперь я увидел Мэри, появившуюся в отверстии люка. Придерживая промокшие волосы, она смотрела на нас. — Мы принесли еще один напильник. И ломик. — А дядя? — Не знаю. — Она положила ломик на край люка. — Мы услышали выстрелы, и он сразу ускакал. Эли хорошо заснул, поэтому я... — Она решила обратиться ко мне, — сказал пастор. Ломик не был ни длинным, ни тяжелым, но видно было, что ему трудно с ним управляться. Он даже запыхался. — Было бы лучше, если бы вы сделали это раньше. — Он упер ломик острым концом в пол и наклонил его ко мне. Я перехватил его. — «Глупый сын — несчастье для отца». Книга Притчей Соломоновых, глава девятнадцать. Похоже, что мы появились довольно поздно. Он стоял в потоке воды. Прикоснувшись к лицу отца, он спросил: — Вы здесь с самого крушения? — Да, — ответил отец. — Вы сможете идти, как вы думаете? — Немного... — простонал отец. — Нога... — Боже милостивый! — Он еще больше побледнел при виде объеденной крысами ноги отца и презрительно посмотрел на меня. Он пожал руку отцу. — Ладно, сейчас мы посмотрим, что можем сделать. Я попробовал вскрыть ломиком замок наручника, просунув его в дужку и используя в качестве рычага. — Сильнее,— сказал пастор. Ломик согнулся, выскочил, а я отлетел и упал в холодный поток. — Еще, — сказал пастор Твид. — Мэри, помоги ему, дитя мое. Мэри спустилась и ступила в воду. Пастор прошлепал по туннелю к ногам отца. — Хороший, дружный рывок, — сказал он. Я выудил ломик из воды и вставил его в дужку. Мэри ухватилась за него двумя руками, я взялся между ее рук. — Давай! — сказал я. Мэри навалилась всем своим весом на рычаг. Ломик изогнулся, затем замок с треском открылся, мы свалились на пол. — Прекрасно! — сказал пастор. — Теперь следующий. Второй и третий открылись так же, как и первый. Мы уже не падали, успевали отскочить и удержаться на ногах. Отец сел, привалившись к кирпичной стене, как тряпичная кукла. Около трех дней он лежал здесь, и теперь почти смеялся, дрожащими руками собирая дождевую воду со стены. — Последний, — сказал пастор Твид. — Давайте, всему свое время. Я подошел к замку с ломиком. Последний замок держал лодыжку ноги, объеденной крысами. Пастор наклонился и вставил ломик в замок. — Тяните, — сказал он и засунул руки в карманы своей сутаны. — Тяните оба. Мы налегли. Отец наблюдал, подбадривая нас едва заметными кивками. Замок щелкнул, мы опять упали на пол. Ломик отскочил, больно стукнув меня по ноге. — Молодцы,— сказал отец.— Вы сделали это. Вы... — Внезапно он замолчал. — Да, — сказал пастор Твид. — Вы сделали это. — Он смотрел прямо на меня. В каждой руке он держал по пистолету. — Что вы делаете? — закричала Мэри. — Бог помогает тем, кто сам себе помогает. Он вас сюда послал, чтобы взломать замки, потому что я не смог бы этого сделать один. — Пастор держал меня на мушке. — Я искал тебя в Галилее, мой мальчик. К несчастью, мне подвернулся Эли в темноте конюшни, жаль, жаль... Но неисповедимы пути Господни. Он тебя пощадил, чтобы ты помог мне здесь. — Так вот вы какой...— сказала Мэри.— Значит, это вы — кукловод. Пастор Твид нахмурился, но потом медленно улыбнулся. — Пожалуй, — сказал он. — Действительно, они совсем как куклы, этот Калеб Страттон и его команда. Дубовые головы, глиняные ноги. — Но я вам верила. — О дитя, я забочусь не о себе, а о церкви. Обо всем Пенденнисе. — А дядя Саймон? Он тоже один из ваших... — Хватит, Мэри. — Его глаза сузились.— Мне нужно это золото. Я хочу знать, где оно. — Не отводя от меня стволов, он посмотрел на отца. — Кажется мне, что вы его спрятали. И думаю я, что даже парень не знает, где оно. Но вы спрятали его где-то на берегу, зарыли где-то возле Надгробных Камней. Отец ничего не говорил. Он озадаченно смотрел на пастора Твида. — Я убью парня! — Большими пальцами пастор взвел оба пистолета. — Господь свидетель, я продырявлю ему сердце. — Нет! — крикнул отец, подняв обе руки. — Я не хочу этого делать, — сказал пастор Твид. — Мне не нравятся такие вещи. Если вы скажете мне, где спрятано золото, мы втроем пойдем и выкопаем его. И вы свободны. Даю вам слово. — Нет! — снова вскрикнул отец. — Мальчишка за золото, — сказал пастор Твид. Он посмотрел на отца. — Ну? Мальчишка за золото. — Скажи ему! — закричал я. На мгновение пистолеты вздрогнули, и я схватил ломик. Я вскочил на ноги — и туннель взорвался. Я видел вспышку огня в правой руке пастора, видел пламя и дым, видел даже пулю — или думал, что видел, — которая неслась ко мне. Кричала Мэри, кричал отец, звук выстрела оглушил меня. Я упал назад, уверенный, что ранен, свалился через отверстие туннеля в темную, холодную воду гавани. Погрузившись глубоко, я всплыл на поверхность, дико молотя руками. Чернота ночи слилась с чернотой воды. Я вдохнул воздух, а потом и воду, хватаясь за камни стены. Мои ноги наткнулись на что-то мягкое, и я оттолкнулся, пытаясь за что-нибудь ухватиться, и наконец нащупал ялик. Он болтался у самых ступеней, полный почти до краев. Я уцепился за борт и повис на руках, подставив плечи дождю. Рядом плавал, освобожденный из глубины моими ногами, труп Обрубка. Он лежал на спине и был похож на огромную, ужасную медузу, бледную и распухшую. Прибой подогнал его, и мертвая рука коснулась меня. Я оттолкнул труп бандита, но он тут же вернулся. Вода плескалась по его лицу, хлюпая во рту. Глаза были круглыми и белели во тьме. Надо мной распахнулась дверь пивоварни, и выскочила Мэри. Прошли считанные мгновения, но я чувствовал себя постаревшим на годы. — Джон! — кричала Мэри. — Джон! Я хотел ответить, но не смог. Пастор Твид высунулся из двери, держа один из пистолетов наготове, наши глаза встретились. Он сделал еще шаг и схватил Мэри за платье. Она боролась с ним, вырвалась, но он снова схватил ее, навернув волосы на руку и вынудив опуститься на колени. Потом он поднял пистолет и выстрелил. Это был выстрел вслепую. Пуля ударилась о воду рядом со мной, подняв фонтан брызг. Пастор занес пистолет, как дубинку... и тут же сжался. Согнувшись, он рухнул на камни. В двери за ним появился отец, опираясь на стену. Он выронил ломик. Я подтянулся по длине ялика, перебрался к носу, где он терся о ступени. Мэри спустилась мне помочь. Она потянула меня за локоть, я оперся коленом на нос лодки, которая при этом полностью погрузилась в воду, и Обрубок вплыл в нее. Когда лодка вынырнула, покойник уже в ней устроился. Мы подняли пастора Твида и сбросили его со ступеней. Всплеск — и пастор уже рядом с Обрубком, его сутана накрыла обоих. Я оттолкнул ялик в поток. Буксирный конец натянулся, старая веревка не выдержала и лопнула. В отливном потоке лодка унеслась от берега и вскоре скрылась из виду. Отец был слаб, но мог стоять. Он оперся на меня, и мы заковыляли вверх по ступеням. — Скажи мне, что за золото он хотел? — спросил он. — Из бочек,— процедил я сквозь зубы. Меня злило, что отец до сих пор скрывает от меня правду о своей контрабанде, предпочитая мне свое золото. — Бочки? — Его ноги застыли, мне пришлось остановиться на предпоследней ступеньке, под навесом верхнего этажа. — Я знаю все, — сказал я. — Бочки, которые мы грузили ночью, наполовину заполняли опилки. Там было контрабандное золото или бриллианты. Опилки выдали тебя. Но именно из-за них Обрубок сохранил тебе жизнь. Отец ничего не говорил. Я чувствовал, как он затрясся, как изменилось его дыхание. Я думал, что он плачет, но он смеялся. — Опилки! — воскликнул он и засмеялся еще сильней. — Он спас меня из-за опилок! Джон, посади меня на минуту... Я опустил его на ступени. Он сидел там наклонившись вперед, вытирая глаза и смеясь. — Не было никакого золота, — сказал он. — С чего у них возникла эта мысль? — Он снова засмеялся, слезы катились по его лицу. — Мы купили второсортное вино у третьесортного торговца. И они надули нас, Джон. Эти испанцы заставили нас грузиться ночью и подсунули бочки с двойным дном. Я понял это, когда опилки забили помпы. Мэри тоже засмеялась: — Они продали вам опилки? — За милую душу! — сказал отец. — А мародеры подумали, что там были горы золота? — Да. — Мне было не смешно. — Видишь, это показывает, — отец потянулся вверх, и я подставил ему плечо, — что люди судят о других по себе. Дурные люди всегда видят дурное в других. Его слова не открыли мне новых истин. Мне было стыдно. Мы вышли на улицу, где Мэри привязала пони, у седла которого болтался мешок. — Здесь еда, — сказала она. Мы возьмем другого пони и... — Она увидела мое лицо и остановилась. — С ним что-то случилось? — Шахта, — пробормотал я. — Мы провалились в колодец. — Моган предупреждал меня, но я думал, что он просто пугает. Мэри закусила губу. — Тогда вы возьмете этого. Вы доберетесь до Полруана. Пони оставьте в конюшне на пристани, дядя заберет его позже. — Сегодня твой дядя занят, — холодно заметил я. — Ему надо загубить судно. — Джон, прекрати! — Но пастор... Ты сама сказала, что они были вместе в ночь, когда погиб «Небесный». Мэри молча смотрела на меня. — Он мародер, — утверждал я. — Нет.— Она медленно покачала головой.— Ты ошибаешься. Ты не можешь не ошибаться. — Когда ты придешь домой... Она опустила голову. — Я не думаю, что сегодня пойду домой. Поезжайте, Джон. Поторапливайтесь. Отец с усилием выпрямился. — Сударыня, — ласково произнес он, — я в неоплатном долгу перед вами. Если я что-то для вас могу сделать... — Нет,— сказала Мэри.— Я ни в чем не нуждаюсь. Отец улыбнулся. Несмотря на то что он промок и дрожал от холода, одежда его была оборвана и воняла сточными водами, он выглядел гордо и элегантно. Джентльмен! Он хлопнул меня по плечу: — Что ж, домой! Не верилось, что мы наконец покидаем Пенденнис. Стоя на темной улице в потоке дождя, мы улыбались друг другу, как дураки. Я помог отцу взобраться на пони, а сам хотел залезть позади. Он остановил меня. — Вперед, — сказал он. — Ты справишься лучше, чем я. Я взял Мэри за руку. — Мэри, я... — Ладно, ладно. — Она хлопнула пони, и он прыгнул, вырвав у меня руку Мэри. — Я часто буду думать о тебе,— пообещала она. И убежала. Я смотрел ей вслед, но она быстро потерялась в темноте. Я почувствовал руки отца на своих боках и дернул за повод. Мы пустились в путь, на Полруан. Казалось, пони вздохнул, когда мы миновали старую стену и начали подъем на холм. Я оглянулся лишь один раз, чтобы посмотреть на церковь. Здание лежало во тьме, святые, теперь не освещенные, прятались в тени. Отсюда пастор Твид наблюдал за обстановкой в море. Сейчас церковь казалась одинокой, пустой и заброшенной. 17 ЛОЖНЫЕ ОГНИ Я бы хотел, чтобы мой рассказ здесь и закончился. В каком-то смысле так оно и есть, потому что то, что случилось после этого, в корне меняет все последующие события. Мы не успели достичь вершины холма, как услышали сигнал. Три пушечных выстрела подряд прозвучали над пустошью и утесами, в долине и в небе. И прежде чем замер звук, я остановил пони. — Почему ты остановился? — Сигнал, — сказал я. — Судно несет на берег. Я развернул пони против ветра. Его грива хлестала меня, он мотал головой. Я не мог видеть Ла-Манш, но слышал его, слышал биение бесконечного ряда волн о скалы. Отец тихо сидел за мной. Потом он тронул меня за руку. — Сын,— сказал он,— нам надо в путь. Я обернулся. — Не могу, — сказал я. Я не могу уехать, зная, что мародеры принялись за свое дело. Он развел руками. — Но что мы можем сделать? Лучше всего сообщить в магистратуру... — Будет слишком поздно, — сказал я.— Они не успеют. — Но, Джон, что мы сможем сделать? — Не знаю. Может быть, ничего. Но я не могу уехать, не попытавшись сделать хоть что-то. Отец вздохнул: — Да, ты прав. Извини, я тебе только помешаю. — Нет, отец. — Я спрыгнул с пони и положил руки на его колено. — Я вовсе так не думаю. — Но это так. — Просто ты очень слаб. Ты едва держишься на ногах. — Я протянул ему повод. — Я хочу, чтобы ты отправился в Полруан. Сможешь добраться сам? Он опустил руку, и я вложил в нее повод пони. Но он взял меня за запястье. — Нет, — сказал он. — Мы поедем вместе. Когда все будет позади, мы оба отправимся в Полруан. Он сжал мою руку. Тогда я опять взобрался на пони и повернул обратно в деревню. Грязь летела из-под копыт, когда мы спускались с холма, проскакали перекресток, долину. После моста мы свернули с дороги. Отец стукнул ногами по бокам животного, и мы поскакали по пустоши к морю. На побережье мы вышли восточнее Надгробных Камней, к утесам, на которых, как сказал Моган, водятся привидения. С жутким грохотом разбивались об их подножия волны прибоя. Мы сидели на бедном испуганном пони и глядели в море. Далеко мелькали молнии, бледные, как искры трута. Перед нами было судно. Слабое, едва различимое в дымке, оно казалось не больше «Небесного Острова». Но вот мелькнула молния, осветив его мертвенным светом, и перед нами предстал гигант с необъятным парусным вооружением и командой из не одной дюжины моряков. Судно двигалось под минимальным количеством зарифленных парусов. — Осторожнее некуда. Они, видно, не уверены в своей позиции. — Его гонит к берегу, — сказал я. — Мы видели огни,— вспомнил отец, ладонью прикрывая глаза от дождя. — Мародеры зажгут свои фальшивые маяки, когда судно подгонит поближе, — сказал я. — Вот как это было. Свет в тени смерти,— произнес отец в раздумье. Мы медленно продвигались в направлении Надгробных Камней, земля под нами содрогалась от ударов прибоя. Ветер взмывал вверх по утесам, грива нашего пони стояла дыбом, как шерсть перепуганного кота. Дождь лил сплошной стеной, небо на юге полыхало молниями. — Смотри! — сказал отец. На холмах над нами собиралась толпа. Люди подходили, вооруженные инструментами разрушения. Казалось, они вырастают из земли и снова уходят в нее, пешком и верхом, взрослые и дети. Вот появилась повозка, запряженная громадными черными лошадьми. Это Вдова. Я вспомнил местное поверье о Вдове как предвестнице кораблекрушения. Но в последний раз Вдова все-таки ошиблась. Отец тронул меня за плечо. — Смотри, — сказал он снова. — Я вижу их,— ответил я. — Нет. Вон там. В тридцати ярдах ниже нас, в выемке утеса, стояла лошадь без всадника. Стремена крутились, хвост лошади развевался, как флаг. Она подняла голову, опутанную темной гривой, и я узнал прекрасного иноходца Могана. Радостно фыркнув, пони рванулся к своему товарищу, унося и нас. Вдруг он испугался чего-то и взвился на дыбы. Я с глухим стуком упал на землю. Отец каким-то чудом удержался, ухватившись за повод, и в тусклом отсвете молнии я увидел то, что заметил в темноте наш пони. Саймон Моган застыл на корточках у обрыва. Весь в черном, с головы до пят, даже лицо черное, покрыто угольной пылью или сапожной ваксой. Глаза смотрели так, будто только они и существовали на этом месте, пара глаз во тьме. Он сидел неподвижно, как каменный. И у ног его был фонарь. Я подошел к нему. Прибой грохотал, и лил дождь. — Я знал, что найду вас здесь,— заговорил я, — где есть добыча. Он покосился в мою сторону. Дождевая вода стекала с полей его шляпы. Даже его лошадь, казалось, смотрела на меня. Отец справился наконец с пони и направил его к нам. — Твой отец? — спросил Моган. — Да. — А Обрубок? — Мертв. Моган не дрогнул. — Туда ему и дорога. — И пастор Твид тоже. — Пастор? Вы убили пастора? — Он в меня стрелял, — сказал я. — Он руководил мародерами, ведь так? Он был вашим обручем, который держит клепки бочки. Странное выражение появилось в его глазах. Это было удивление, как будто такая мысль никогда не приходила ему в голову. — А золото? — Нет никакого золота. И не было. Он усмехнулся: — Если так, то это единственный случай, когда ты не соврал. Ладно, мне надо заниматься своим делом. Я ринулся на него вперед головой. Я врезался ему в грудь. Мы упали вместе на самом краю утеса. Я вскочил первым и схватил фонарь. — Стой! — закричал он. Я колотил кулаком по стеклу. — Идиот! — орал Моган, катаясь по траве и камням, силясь подняться на ноги. Отец направил пони между нами. Безумная сцена: Моган, весь в черном, видны лишь глаза и руки, рыча, катается по земле, рядом с ним фыркает и топчется пони, отец на его спине, будто демон. Я размахнулся и бросил фонарь на камни. Линза рассыпалась на осколки. Тогда я запустил фонарь вниз с утеса. — Нет! — воскликнул Моган, но фонарь уже летел вниз, по скале, к прибою. Моган затих. Пони стоял над ним, и он обхватил руками его переднюю ногу. — Вы погубили их,— сказал он.— Теперь судно потеряно. — В голосе его звучало отчаяние. Отец ничего не понимал. — О чем он говорит? Я понимал не больше. — Посмотрите на стекло, — крикнул Моган. У моих ног валялись осколки. Я подобрал один. Он был толстым и очень темным. — Кретин! — Это Моган сказал мне. — Я не собирался губить их, я хотел их спасти! Сверкнула молния и осветила осколок, замерцавший в моей ладони синим светом. — Блуждающие огни, юноша. Я и есть эти блуждающие огни. «Бледные синие огни двигаются вдоль пляжа или по скалам. Ночью, в тумане. Они бредут медленно, как похоронная процессия, — говорила Мэри. — Когда люди их видят, они спасаются бегством». — Сэр, будьте добры осадить животное, пока оно не отправилось вместе с нами обоими вниз с обрыва,— обратился Моган к отцу. Я кивнул отцу, он отвел пони. Моган сел. Его лошадь испуганно следила за нами. Моган с отвращением смотрел на меня. — Зачем бы мне прятать фонари в этой куче камней? Зачем я пустился сюда при звуках выстрелов? Я удрученно молчал. — Я иду с фонарем, люди видят блуждающие огни и от страха разбегаются! Я не смог спасти «Небесный Остров». Пастор Твид продержал меня полночи у себя, теперь я понимаю, с какой целью. Но сегодня... сегодня я ждал в садике Мэри... — Она сказала вам о своем садике? — Конечно нет. — Он перевалился на колени и, пыхтя, поднялся. — Но кто, как ты думаешь, его пропалывал? Кто поливал растения? — Она думает, что это волшебство. Значит, я ошибался и Эли ошибался. А Мэри, бедная Мэри, была права, когда говорила мне, что Саймону Могану можно верить. А теперь я уничтожил единственную надежду на спасение судна. — Но почему бы вам не сказать мне об этом? — возопил я. — Никто не должен был знать. Ни Эли, ни кто другой. Даже Мэри должна была верить в блуждающие огни. Вспыхнула молния, и на сей раз ее сопровождал удар грома. Надвигался шторм. Зловещий, мрачный грохот потряс воздух. В этот момент на холмах позади нас вспыхнул огонь. Через мгновение — другой. Мародеры зажигали фонари. В их свете были видны фигуры людей, развевающиеся одеяния Вдовы, пирамида бочонков с маслом для фонарей. И судно в бушующем море повернуло на огни. — Ему осталось меньше часа, — сказал Мо-ган. — Он выйдет к Надгробным Камням, и это конец. — Он стоял спиной к нам, вглядываясь в дождь, в прибой. — Они могут бросить якорь, но это их не спасет. Они могут срубить мачты, но все равно их выкинет на берег. Так всегда бывает. — Вы много знаете об этом,— сказал отец. — Я сам делал это! — Моган резко обернулся, как раз когда вспыхнула молния. Чернота его лица была испещрена промоинами от дождя, белая кожа просматривалась причудливым пятнистым узором. — Я погубил «Розу Шарона». — Судно, на котором погиб ваш брат! — Я с трудом осмыслил сказанное им. — Да. Мой брат, его жена, моя жена, мой сын Питер. Все самое близкое и родное загубил я с этим судном. Я сам зажег огни, убившие их. — Вы — чудовище,— сказал отец. — Да, я чудовище. Именно так. — Молния снова осветила его.— Но, видит Бог, я заплатил за это. Я потерял сына, жену, невестку и брата. Мой другой брат ненавидит меня по сей день. Я свел с ума свою мать. Ты видел ее, Джон. — Нет, — возразил я. — Я... — Ты видел ее,— повторил он спокойно. Я не мог этому поверить. — Вдова! — ахнул я. Моган кивнул. — Мэри не знает, кто она. Бедная женщина сама не знает, кто она. Но я живу в вечном страхе, что кто-нибудь скажет Мэри. Калеб Страттон или пастор Твид... Ну, одной заботой меньше. Не из любви ко мне Эли не открыл ей правду. Он, как и все другие, держит это над моей головой, как занесенный топор. Отец посмотрел вниз со своего пони. — Я видел эту молодую леди, — сказал он, — и думаю, что она способна вас простить, если вы дадите ей такую возможность. Фонари мародеров чадили и вспыхивали. Не переставая лил дождь. Гигантский парусник приближался. Моган сказал: — Возможность только одна. Я принесу другой фонарь. — Не успеете,— с сожалением заметил я. Он свистнул, лошадь подскакала к нему. Он взял повод в руку. — Джон, — сказал он. — Там, на пустоши, полсотни человек. Другой возможности остановить их нет. — И Мэри ждет внизу у Надгробных Камней. — Как? — Он вставил ногу в стремя. — Она хочет плыть к судну, чтобы остановить мародеров. — Тем более надо спешить. — Моган уже сидел в седле. — Мы остановим их. Я задержал его на секунду: — Мы оставили один фонарь на крыльце дома. Он ничего не сказал, хлопнул лошадь своей шляпой и галопом устремился к Галилее. Я стоял у пони. Прикасаясь к сапогу отца, я чувствовал тепло сочащейся из ноги крови. Мы наблюдали за приближением судна. Молнии сверкали все чаще, гром грохотал, как катящиеся пустые бочки. С запада приближалась крошечная лодка. Она обогнула мыс, отлив нес ее на буруны. Она то появлялась при вспышке молнии, то исчезала в темноте, то проваливалась между волнами, то взлетала на гребень. Привалившись к борту, в ней сидел кто-то неразличимый, не двигаясь, но помахивая рукой при колебаниях лодки. Отлив вытянул лодку вперед, потом откинул в сторону, и она продрейфовала вдоль побережья. Небо вспыхнуло от мощного разряда молнии. Пони задрожал. — Обрубок, — различил я. Это был «мой» ялик, лодка из-под моста, и сидел в ней безногий, бороздящий море, уставившись вперед мертвыми глазами. — Джон,— позвал отец, и я отвел взгляд от лодки с ее кошмарным капитаном. — Если что-то можно сделать, то лучше не терять времени. Судно неуклонно приближалось. Даже в темноте я мог его различить. Вода перекатывалась через палубу, паруса в самой вышине. Бандитские маяки светились на холмах, слышался неясный звук голосов. — У нас почти не остается времени,— сказал отец. Люди, охраняющие огни, вооружены ножами и пистолетами, топорами и ломами. У нас нет ничего. Их много, нас только двое. Еще можно было повернуть и отправиться в Полруан. Самое легкое, что можно предпринять. Я перевел взгляд на судно. Оно направлялось к берегу, задирая нос на каждой волне, как будто силясь рассмотреть, что ждет его там. Скоро, очень скоро случится непоправимое. — Я пойду пешком, — сказал я. — Отец, ты думаешь... — Просто скажи, что мне делать. Трудно и непривычно было указывать отцу. Я почувствовал, что краснею. — Смелее,— подбодрил он. Я указал на восток: — Возвращайся по дороге, пока не выйдешь на колею телеги, затем двигайся по колее к морю. Ты окажешься прямо над Надгробными Камнями. Там жди меня. Я попытаюсь пробраться к маякам. Но ты должен будешь... — Я не мог продолжать. — Я должен буду их отвлечь, — закончил отец. Я облизнул губы — Да. — Все понятно. — Отец пожал мне руку. — Благословляю тебя, Джон. Я устремился по утесам. Пони простучал копытами по кочкам и исчез. Я снова остался один. Судно приближалось. Я размашисто шагал, не имея ни малейшего представления, что собираюсь предпринять, думая только о людях на борту, о Мэри. «Я не думаю, что сегодня пойду домой», — сказала она. Она знала, что может вообще больше не вернуться домой. Она ждет где-то у кромки прибоя. Я пересек склон и приблизился к огням. Один из фонарей стоял на поверхности, другой возвышался на спине пони. Теперь судно направлялось прямо на меня. Я остановился и перевел дыхание. Край утеса был недалеко, сквозь дождь долетали до меня соленые брызги прибоя. Чувствовался запах дыма, виднелись фигуры людей, следивших за огнем. Двое стояли возле пони, один — пониже. Он вытянулся, глядя вниз, в направлении судна. Совсем близко сверкнула молния, почти сразу загремел гром. Судно поднялось на волне, вода закипала вокруг него. Раздались голоса бандитов, негромкие, вороватые; они отвели пони на несколько шагов в сторону. На судне рулевой должен был подумать, что отклонился от курса. Я увидел, что линия мачт немного повернулась. Кто-то рассмеялся: — Как будто ведешь овцу на убой, да? — Он потрепал пони по шее. Другой прятался за пони от ветра. — Уже скоро. Еще чуть подрожим, Джереми Хейнс. Калеб Страттон. Я почувствовал холодок на спине, лед на сердце и в желудке. Сам Калеб и его ухмыляющийся спутник охраняли верхний огонь. — Кто под нами? — спросил Калеб. — Спотс. Светясь, будто призрак, Спотс вырос в свете фонаря. Он протянул руку, чтобы взять бочонок с маслом. — Черт бы взял этого идиота! Б ступице колеса больше мозгов, чем в его башке. Сбегай скажи ему, чтобы убрался от света. Я пригнулся и прокрался вперед. Но Спотс уже взял бочонок и отступил в темноту. — Он поволок масло для другого фонаря, — сказал ухмыляющийся Джереми Хейнс. Калеб буркнул: — Ну и ладно, оставайся здесь. Снова молния. Вспышка обратила ночь в день. И Спотс завопил: — Смотрите! Боже мой, смотрите! — Заткни пасть! — гаркнул Калеб. — Это Обрубок! Он умер и вернулся! И у него снова ноги! При следующей вспышке я увидел это сам. Лодка внизу, в ней Обрубок, размахивающий рукой. И у него действительно появились ноги. По крайней мере, так казалось. Он лежал поверх пастора Твида, наполовину скрытого черной сутаной. Ноги пастора торчали там, где у Обрубка когда-то были свои. Грянул гром. — Вы видели это! — кричал Спотс. — Вы все это видели! Он мне махал, Калеб! Раздался гул многих голосов. И над ним воспарил вопль Вдовы: — Мертвые поплывут по морям и живые вспыхнут пламенем! — Чтоб вы сдохли! — вопил Калеб. — Курятник вшивый, раскудахтались, так вашу... Молния и гром ударили одновременно. Я увидел, как Обрубок колотит вновь обретенными ногами. Я видел судно, видел, что медлить больше нельзя. Момент настал. 18 ЛЮДИ В ПЛАМЕНИ Я вскочил и заспешил по склону. Ветер трепал меня, дождь падал в свете бандитского маяка как длинный золотой меч. Пони заржал, и Джереми Хейнс обернулся. Он разинул рот. — Парень,— сказал он. Калеб Страттон резко повернул голову, черные волосы его взвились. Судно продолжало приближаться. — Погасите огонь,— сказал я. Калеб засмеялся: — Ты слышишь, Джереми? Парень велит убрать огонь. — Его рука полезла под плащ, порылась там, и в полутьме блеснул пистолет. Я побежал мимо него сквозь луч света. Он вспыхнул на мне, и Калеб поднял пистолет. — Гнусная вонючка, — сказал он и нажал на спуск. Я бросился вниз с холма, приземлился на плечо, кувыркнулся и врезался в расставленные ноги Спотса. Он качнулся, бочонок с маслом полетел из его рук вниз с утеса. Из моего кармана что-то выпало — стеклянная трубочка, которую мне подарил Саймон Моган, фосфорная спичка. Я подобрал ее и зажал между губами. Небо вспыхивало молниями, гасло, вспыхивало снова. Громыхал гром, но шторм уже заканчивался. При очередной вспышке молнии я увидел, что ко мне приближаются люди, впереди Джереми Хейнс с длинным ножом в руке. Тут мужской голос закричал: — Блуждающие огни! Боже, спаси и помилуй нас, блуждающие огни! По пустоши колебался и подпрыгивал синеватый огонек. Он поднимался и опускался, плыл над землей, погубившей так много жизней моряков. Я хоть и знал, что это Моган, но все же волосы вставали дыбом при виде этого невзрачного светлячка. Что же творилось в душах мародеров? Люди смотрели в молчании. Даже прибой, казалось, поутих. Затем кто-то попятился, повернулся и побежал, затем второй, третий. Рысью уходил прочь Спотс. Заскрипели телеги, заржали лошади. Но Джереми Хейнс продвигался ко мне вдоль луча света. Другой пистолет появился из бездонного плаща Калеба Страттона, металл засверкал в свете фонаря. Я метнулся к пирамиде из нескольких бочонков, схватил один и замахнулся. Калеб выстрелил. Пуля прошла сквозь бочонок, выплеснув масло на мои руки и плечи. Ветер рассеял его по траве и по бочонкам, у которых стоял Калеб. Джереми Хейнс дернулся ко мне. Я швырнул простреленный бочонок в него. Он поднял руки, плащ взвился по ветру, свет проходил сквозь него, как сквозь крыло летучей мыши. Бочонок разбился об него, и он весь, с головы до ног, оказался облитым маслом. Я схватил спичку. Было слышно, как кричит отец. Краем глаза я увидел, что он гоняет мародеров. Но я не мог отвлечься. Я смотрел на Джереми Хейнса, а он сразу понял, что у меня в руках. — Нет! — крикнул он. Я сломал спичку. Ярко вспыхнула бумага и полетела в груду бочонков. Расплескавшееся масло вспыхнуло, пламя мгновенно охватило всю пирамиду, траву, взвилось в воздух. Бочонки взрывались яркими столбами огня. Джереми закричал. Я слышал, как трещит его горящая одежда, увидел его полыхающий контур, ярко-оранжевый на фоне дождя. Гул пламени перекрывал рев прибоя. Полуослепленный огнем, я видел, что Калеб Страттон тоже охвачен пламенем. Оба человеческих факела катались по земле, пытаясь сбить пожирающее их пламя. Джереми Хейнс выбежал на край утеса, качнулся и с криком, который я никогда не забуду, спрыгнул вниз, стремясь к морю. Калеб Страттон последовал за ним. На мгновение он задержался на краю. Затем его окружил клуб дыма. Когда дым рассеялся, его уже не было. Прискакал отец на своем пони. Спешившись, он, прихрамывая, подошел ко мне и обнял. — Все позади. Все прошло, — сказал он и показал на море. Судно отвернуло прочь, против ветра, паруса выгибались назад, трепетал кливер. Оно уходило к Проливу. Мы стояли и смотрели, я поддерживал отца. — Нам пора домой,— сказал я. Еще одну ночь я провел в Галилее. Мы сидели в кухне вокруг плиты. Я попросил не разжигать большой огонь в камине. Слишком много пламени видел я в этот день. В верхней комнате спал Эли. Примерно каждые полчаса Моган ходил его проверять. — Как только он проснется, — сказал он, — я сообщу ему, что с мародерством покончено. Это его укрепит. — Действительно покончено? — спросила Мэри. — Да, дитя, — сказал Моган. Он положил руку на ее плечо. — Конечно, будут гибнуть моряки, будут суда разбиваться о берег, и то, что нам по закону положено, мы будем получать по-прежнему. Но с убийствами, с фальшивыми маяками покончено навсегда. Мэри сдержала свое слово. Она ждала у Надгробных Камней, готовая плыть к севшему на камни судну. Там мы и нашли ее, тихо плачущую под дождем. В кухне мы рассказали ей все, что случилось, каждый по очереди, не упуская ничего, умалчивая только о «Розе Шарона». Мэри слушала нас, потом повернулась к дяде и спросила: — Почему ты не мог мне сказать, что делаешь блуждающие огни? — Извини, но если бы ты их не боялась, люди начали бы сомневаться. — Значит, это был твой секрет. — У меня много секретов, — сказал Моган и резко сменил тему. — Вы, сэр, — обратился он к отцу. Отец сидел у огня. Плотно перевязанная ноге покоилась на морском сундуке.— Будьте внимательнее с повязками, — наставлял Моган. — И избегайте нагрузок на эту ногу. Джон должен за вами следить. — О нет, Джона сразу же ожидает работа, — возразил отец. — Да, — мрачно подтвердил я. — В лондонской конторе. — Нет, ошибаешься,— сказал отец.— Ты будешь обучаться мореплаванию. Не веря своим ушам, я уставился на него. — Ты это серьезно? — спросил я. Отец кивнул: — Ты это заслужил, Джон. Но при двух условиях. — Любые условия, — заверил я. Он засмеялся: — Учеником ты будешь на одном их моих судов. — Конечно! — с жаром согласился я. — И потом будешь командовать им. Мне нечего было сказать. Мэри улыбалась мне, Моган тоже, сквозь дым своей трубки. Потом он встал и хлопнул в ладоши. — Ну, кто будет пирог с глазами? — Спасибо, я сыт, — пробормотал я. Отец спросил: — А что такое пирог с глазами? — Вот они, лондонцы! — провозгласил Моган. — Иногда вы сущие младенцы. Отец съел с удовольствием свою долю ужасного пирога. Он съел даже больше своей доли. И после этого они с Моганом сидели, обсуждая налоги и пошлины и подобные «интересные» вещи. Под жужжание их голосов я заснул в кресле. Через четыре дня мы были дома. Мы прибыли в Лондон на пакетботе, войдя в Темзу с приливом. Приятно было возвращаться домой. Мы с отцом сидели на кабестане, глядя на проплывающий перед глазами северный берег. Мы прошли Шедвел-Док и приближались к мысу. — Он хороший человек, — сказал отец. — Я имею в виду Саймона Могана. — Да, конечно, — согласился я. — Он собирается оставить Эли в доме, говорил он тебе? — Нет. — Если Эли согласится, то комната наверху будет его. — Конечно, теперь он согласится,— сказал я. Пакетбот медленно развернулся, паруса провисали. Мы дрейфовали мимо места казней на Экзекьюшен-Док. — Как ты думаешь, скажет он Мэри правду? — спросил я отца. — Моган запутался в своих секретах. Мне кажется, когда-нибудь ему придется ей все рассказать. — И как она себя поведет? — Так же. Если она любит его, то так же. Мы прошли Нью-Крейн, где Нью-Грэвел-Лейн выходит к реке. Это была улица таверн, от «Корабля» и «Головы Королевы» до «Лошади с телегой». Это были места для мореплавателей, для людей вроде меня. Я сказал: — Я люблю тебя, отец. Так эта история и закончилась. Я не знаю, что случилось с Мэри и Саймоном Моганом. Я не знаю, что стало с Вдовой. Но я знаю, что по-прежнему часто штормит у берегов Корнуолла. Волны гложут скалы, осыпая их тучами брызг. И никогда больше моряк, поднимая голову от омываемой волнами палубы, не увидит на утесах фальшивых маяков. Народ только сидит и выжидает. Но в самые темные, самые бурные ночи — так, по крайней мере, говорят — блуждающие огни бродят по пляжу у Надгробных Камней. ПРИМЕЧАНИЕ АВТОРА Без сомнения, были времена, когда существовали мародеры, люди, грабившие несчастные суда. Истории об этом сохранились не только на Корнуолльском побережье, но по всей Юго-Восточной Англии, а также и в Северной Америке, от Ньюфаундленда до Флориды. В конце восемнадцатого столетия пастор Траутбек на корнуолльских островах Силли включал в свои молитвы и такую, часто цитируемую в историях о мародерах: «Мы молим Тебя, о Господь, не о том, чтобы случались кораблекрушения, но о том, чтобы, когда они все же случаются, Ты направлял их к островам Силли, на благо бедных обитателей». О том же молились и другие пасторы в других местах. А когда судно выбрасывало на берег, начиналась гонка, чтобы первым оказаться на месте. Такое пассивное использование морских несчастий продолжается и по сей день. Я сам прочесывал пляжи, чтобы выудить башмаки, или хоккейные перчатки, или кинокамеры, когда в море терялись грузовые контейнеры. Однажды напротив моего дома с судна под погрузкой свалился в воду поддон с кофе, мылом, сигаретами и пивом. Несколько дней после этого в гавани было полно маленьких лодок с людьми, которые прочесывали отливные лужи, сетями процеживали воду в поисках добычи. Совсем другое дело — форма мародерства с применением насилия, подобная описанной в этой книге. Упоминания об умышленном разрушении судов могут быть найдены в книгах, написанных с 1775 года. В 1882 году Фредерик В. Фаррар писал в «Ранних днях христианства»: «Люди Корнуолла шли прямо из церкви зажигать свои маяки». Сейчас трудно отделить правду от вымысла. Есть историки, которые утверждают, что не было ни единого случая умышленного разрушения судов, хотя такие утверждения, пожалуй, слишком далеко идут. Внутри старого клипера «Катти Сарк», стоящего ныне в сухом доке в Гринвиче, хранится носовая фигура «Уилберфорса», судна, построенного на Багамах в 1816 году. Табличка под этой фигурой дает историю судна: «Его заманили на скалы мародеры в Ли, Северный Девон, 23 октября 1842 года. Семеро моряков утонули. (Мародеры привязали фонарь к хвосту осла на пляже, который имитировал движение судна на якоре.) Это был последний известный случай захвата судна мародерами». История мародерства, рассказанная в этой книге Мэри Джону, следует наиболее популярной версии. На практике все становилось со временем хуже и хуже, пока более жестокие законы и наказания не покончили с этим явлением навсегда. Следует также помнить, что корнуолльпы и другие жители побережья спасли гораздо больше гибнущих моряков, чем погубили мародеры. Читатели могут также ознакомиться с этой темой в книге Дафны Дю Морье «Джамайка Инн» (1936) и в документальной книге «Кораблекрушения» с множеством фотоснимков старых крушений с текстом Джона Фоулза (1974). БЛАГОДАРНОСТЬ АВТОРА Когда я был ребенком, отец читал мне на ночь и изображал голоса разных персонажей: жуткий старого слепого Пью, рычащий — Билли Бонса. Он заставлял книги оживать, что вызывало у меня то радость, то испуг. Я вспоминаю ночные кошмары с пиратами и контрабандистами. Я видел, как «Эспаньола» входит в реку, текущую за нашим старым домом, за две тысячи миль от любого океана, с целью ограбить мою личную жестяную копилку, сделанную в виде картофелины. В какой-то из тех детских историй, услышанных от отца, или в примечаниях к какой-то из подобных историй я впервые встретил упоминания о людях, которые грабят выброшенные на пустынное побережье суда. И много лет спустя, когда я решил написать книгу, напоминающую мне мои детские впечатления, именно об этих людях я и вспомнил. Мои отец вдохновил меня на написание этой книги, он же помогал в исследованиях, которые я не мог выполнить сам, проживая на отдаленном северном островке. Он увлек мою бедную мать за собой, проехав половину Корнуолла, ища следы мародеров. Он исследовал старые книги и коробками посылал мне информацию. Он поделился своими детскими воспоминаниями о том, как он вошел внутрь кромлеха и увидел его свечение в темноте. Наконец, он читал мою книгу в различных вариантах, указывая на ошибки. Мой агент, Джейн Джордан Браун, провела с моими мародерами годы, постоянно подбадривая меня краткими замечаниями вроде: «Не сдавайся!», «У нас еще все получится!» Ее помощник, Кэти Холмгрен, оказала неоценимую помощь при пересмотре концепции, когда книга стала все больше и больше напоминать те, которыми я вдохновлялся с детства. Я благодарен также редактору Лори Хорник, которая вела меня по оставшемуся отрезку пути, через переписывание и редактирование, помогала вдумчивыми советами. Этим людям я благодарен за то, что мне нравится в моей книге, принимая на себя ответственность за остающиеся недочеты. Мне также помогали другие, включая моего брата Дональда, Катлин Ларкин и других исследователей из Библиотеки Принца Руперта и, может быть, больше всех — Кристи Миллер, которая проживает со мною в слишком малом доме. Она сделала возможным для меня оставаться в доме и писать. Без конца слушала она классическую музыку, которую я включаю слишком громко, когда работаю, и если она иногда вставляла затычки в уши перед пробным прослушиванием свеженаписанных глав, то она все же редко жаловалась, даже если целыми днями едва меня видела. КРАТКИЙ СЛОВАРЬ МОРСКИХ ТЕРМИНОВ Банка — 1) скамья на шлюпке; 2) мель. Баркас — самая большая шлюпка (14—22-весельная) для перевозки большого числа команды или тяжелых грузов. Бизань-мачта — третья мачта, считая с носа. Бимс — балка, соединяющая борта корабля и служащая основанием для палубы. Боцман — лицо младшего командного состава. В обязанности боцмана входит содержание корабля в чистоте, руководство и наблюдение за общественными работами и обучение команды морскому делу. Бриг — двухмачтовое парусное судно. Бриз — ветер, дующий вследствие неравномерности нагревания суши и воды днем с моря на сушу, а ночью с суши на море. Бушприт — горизонтальное или наклонное дерево, выдающееся с носа судна. Служит для постановки косых треугольных парусов. Ванты — снасти стоячего такелажа, которыми укрепляются с боков мачты. Вельбот — быстроходная прочная шлюпка, применяющаяся в китобойном промысле. Галс — курс судна относительно ветра. Если ветер дует в левый борт, судно идет левым галсом; если в правый — правым. Гафель — наклонное рангоутное дерево, укрепленное сзади мачты и служащее для привязывания верхней кромки носового паруса. Гик — горизонтальное рангоутное дерево, по которому растягивается нижняя кромка паруса. Грот — нижний прямой парус на второй мачте от носа. Зарифить — уменьшить площадь паруса с помощью завязок, расположенных рядами на парусах. Кабельтов — единица длины, равная 183 м. Кабестан — один из видов грузоподъемных машин. Капер — частное лицо, снаряжающее с разрешения правительства воюющей державы вооруженное судно для задержания и захвата в море неприятельских торговых судов, а равно и нейтральных, везущих военную контрабанду. Капитанский мостик — палубная надстройка, на которой находятся все необходимые устройства и приборы для управления судном. Картушка — главная составная часть компаса, указывающая страны света. Кильватер — струя, остающаяся за кормой идущего судна. Кеч — небольшое парусное судно. Кливер — косой треугольный парус, ставящийся перед фок-мачтой. Клипер — быстроходное океанское трехмачтовое судно. Клотик - прибор для подачи световых сигналов. Состоит из двух или трех ламп, из которых одна красная, а остальные белые. Комингс — вертикальные листы, окаймляющие люк по периметру над палубой. Кубрик — жилое помещение для команды. Лаг — мореходный инструмент, предназначенный для определения скорости судна. Лига — единица длины, равная 4,83 км. Линь — тонкий трос, меньше 25 мм толщиной, из хорошей пеньки. Лихтер — грузовое несамоходное судно. Лоцман — лицо, хорошо знакомое со всеми условиями прохода по конкретному порту или плавания на каком-то определенном участке пути. Марс — площадка на мачте в месте соединения ее со стеньгой; служит для разноски стень-вант, а также для работ по управлению парусами. Марса-рей — рей, к которому привязывается марсель. Марсель — второй снизу прямой парус. Марсовой — матрос, работающий на марсе. Нактоуз — деревянный шкапчик, на котором установлен компас. Отдать якорь — опустить якорь в воду. Оттяжка — снасть, служащая для оттягивания в сторону того или иного предмета при его подъеме или спуске. Пакетбот — почтовый бот. Переборка — всякая вертикальная перегородка на корабле. Рангоут — общее наименование всех деревянных приспособлений для несения парусов. Рей — металлический или деревянный брус. Риф — горизонтальный ряд продетых сквозь парус завязок, посредством которых можно уменьшить его поверхность. Румб — одно из тридцати двух делений компаса, равное 11 градусам. Румпель — рычаг для поворота руля. Секстант — морской угломерный инструмент. Стеньга — рангоутное дерево, служащее продолжением мачты. Такелаж — все снасти на судне, служащие для укрепления рангоута и для управления им и парусами. Топ — верх вертикального рангоутного дерева (например, мачты или стеньги). Травить — ослаблять, перепускать снасть. Трисель — косой четырехугольный парус, ставящийся позади мачты в дополнение к прямым парусам. Фал — снасть, служащая для подъема рангоутных деревьев, гафелей, а также парусов и флагов. Фальшборт — легкое ограждение открытой палубы. Фок — нижний парус на первой от носа мачте. Форштевень — продолжение киля судна спереди, образующее нос корабля. Фрегат — трехмачтовое парусное судно (VIII— XIX в. в.) с большой скоростью хода. Шаланда небольшое несамоходное мелкосидящее судно. Шкафут — часть верхней палубы судна. Шпангоут — ребра судна, к которым крепится наружная обшивка судна. Шхуна — парусное судно с двумя и более мачтами. Ялик — вид лодки.