prosdo.ru
добавить свой файл
1
Annotation Роман «Тарантул» принадлежит перу выдающегося мастера, писателя Тьерри Жонке. Таинственное многоголосие этого повествования напоминает паутину ядовитого паука, поджидающего жертву. В сплетении нескольких параллельных странных историй рождается шедевр французского психологического триллера. Напряжение в этом небольшом романе сгущается почти физически ощутимо. Жестокость, кажется, впиталась в кровь и плоть персонажей. Недаром Педро Альмодовар облюбовал этот роман Жонке, положив его в основу сценария своего нового фильма, где в главной роли снимается муза режиссера Пенелопа Крус. * * * Тьерри ЖонкеЧасть перваяI II III Часть втораяI II III Часть третьяI II III * * * Тьерри Жонке Тарантул Часть первая ПАУТИНА I Ришар Лафарг медленно мерил шагами засыпанную гравием аллею, которая вела к крошечному пруду, затерянному среди лесной поросли, окаймлявшей высокую стену виллы. Ночь была светлой, как и положено в июле, небо казалось усыпанным искрящимися молочными брызгами. Посреди пруда, за бело-зеленой лужайкой кувшинок, безмятежно дремала пара лебедей; спрятав изогнутую шею под крыло, она, изнеженная и хрупкая, прильнула к сильному телу спутника. Прежде чем повернуть назад, Лафарг сорвал розу, быстро вдохнув сладковатый, почти приторный аромат. Позади засаженной липами аллеи вырисовывался дом, его плотная, приземистая, нелепая громада. На первом этаже располагалась буфетная, где Лина — его служанка, — должно быть, как раз сейчас ужинала. Неподалеку, справа, доносился приглушенный шум: там находился гараж, где Роже, его шофер, пытался завести мотор «мерседеса». Большая гостиная была плотно зашторена, оттуда не проникал ни единый луч света. Лафарг поднял глаза выше и задержался взглядом на окнах второго этажа, где находилась квартира Евы. Приоткрытые решетчатые ставни пропускали слабый отблеск света, из комнаты доносилась негромкая музыка, звучали первые такты знакомой ему мелодии, «The Man I Love»… Лафарг с трудом подавил раздражение и, резко сорвавшись с места, буквально ворвался на виллу, громко хлопнув входной дверью, и, задыхаясь, бегом взлетел по лестнице, перепрыгивая через ступени. Преодолев пролет, он поднял было кулак, затем, все-таки сдержавшись, ограничился тем, что просто постучал в дверь согнутым указательным пальцем. Потом он один за другим отпер три засова, закрывавшие снаружи дверь квартиры, в которой находилась та, что упорно не желала слышать его призывов. Бесшумно прикрыв за собой дверь, он проник в спальню. Комната утопала в полумраке, лишь стоящая на пианино лампа под плотным абажуром слегка разгоняла его. Из глубины комнаты, что примыкала к будуару, вдруг полоснул по глазам резкий неоновый свет, выбивавшийся из ванной комнаты, там и кончалась квартира. В полумраке он нашел стереоколонку и выключил звук, оборвав первые такты мелодии, которая сменила на диске прежнюю песню, «The Man I Love». Он постарался справиться с раздражением, не желая, чтобы его слова звучали упреком, однако не слишком в этом преуспел, и в тоне его хватало желчи, когда он все-таки высказался в том духе, что на макияж, выбор туалета и украшений для вечернего приема, на который они с Евой приглашены, можно было бы тратить времени и поменьше… Затем он направился к ванной комнате; увидев молодую женщину, которая нежилась в густом облаке голубоватой пены, он подавил вертевшееся уже на языке ругательство. Он вздохнул. Глаза его на мгновение встретились с глазами Евы: прочтя в ее взгляде вызов, он усмехнулся. Он встряхнул головой, откровенно забавляясь этим проявлением ребячества, после чего покинул квартиру. Вернувшись в гостиную на первом этаже, в баре, устроенном возле камина, он налил себе скотч и залпом выпил целый стакан. Алкоголь обжег желудок, и черты лица исказились судорожным подергиванием. Он подошел к домофону, соединенному с квартирой Евы, нажал на кнопку, прокашлялся, прежде чем, прижав рот вплотную к пластмассовой решетке, прореветь: — Умоляю, поторопись, сволочь! Ева от неожиданности подскочила, когда две акустические колонки по триста ватт, встроенные в перегородки будуара, выдали на полную мощность рев Ришара. Она стряхнула с себя воду, прежде чем не спеша выйти из огромной круглой ванны и проскользнуть в махровый пеньюар. Усевшись за туалетный столик, она принялась краситься, ловкими, быстрыми жестами водя карандашом для век. «Мерседес», за рулем которого сидел Роже, выехал с виллы в Везине и направился в сторону Сен-Жермен. Ришар наблюдал за Евой, что с безразличным видом сидела рядом. Она небрежно курила, машинально поднося к тонким губам мундштук из слоновой кости. Городские огни врывались периодическими вспышками в салон автомобиля, и на узком прямом платье черного шелка появлялись и гасли мимолетные блики. Ева сидела, чуть откинувшись назад, и Ришар не мог видеть ее лица, освещенного лишь красноватыми отблесками сигареты. Они все-таки не опоздали на этот прием, устроенный в собственном саду неким дельцом, пожелавшим заявить о своем существовании и привлечь внимание местной аристократии. Ева и Ришар прохаживались под руку среди гостей. Оркестр, расположившийся в парке, наигрывал нежные мелодии. Живописные группы собирались у столов с угощением, расставленных вдоль аллей. Они не смогли избежать внимания пары-тройки назойливых особ, неизбежных на подобном светском мероприятии, и вынуждены были выпить несколько бокалов шампанского, поддержав тост в честь хозяина дома. Лафарг встретил кое-кого из коллег, и среди них даже одного члена совета, который выразил восхищение его статьей в последнем номере «Журнала практикующего врача». В какой-то момент беседы он даже пообещал принять участие в конференции по проблемам реконструктивной хирургии молочных желез. Позже он проклинал себя за то, что попался в примитивную ловушку, в то время как ничто не мешало ему ответить на поступившее предложение вежливым отказом. Ева держалась в стороне и, казалось, грезила. Она наслаждалась вожделеющими взглядами, которые кое-кто из присутствующих осмеливался бросить на нее, и отвечала на них едва заметной гримасой презрения. В какой-то момент она покинула Ришара и подошла к оркестрантам, попросив их сыграть «The Man I Love». Когда раздались первые музыкальные фразы, нежные и томные, она вновь уже была возле Лафарга. Когда лицо врача исказила гримаса боли, на ее собственных губах заиграла насмешливая улыбка. Он осторожно взял ее за талию, чтобы увлечь в сторону. Но в это мгновение саксофонист начал свое жалобное соло, и Ришару пришлось сдержаться, чтобы не отхлестать спутницу по щекам. Наконец, около полуночи распрощавшись с хозяином, они отправились обратно на виллу в Везине. Ришар проводил Еву до самой комнаты. Сидя на софе, он смотрел, как она раздевается, сначала машинально, затем нарочито-медленно, расположившись прямо напротив и глядя на него с нескрываемой иронией. Положив ладони на бедра, широко расставив ноги, она выпрямилась перед ним, так что темный треугольник лобка оказался прямо перед его лицом. Ришар пожал плечами и поднялся, чтобы взять стоявшую на книжной полке перламутровую шкатулку. Ева вытянулась на покрывале, расстеленном прямо на голом полу. Он сел рядом с ней по-турецки, открыл шкатулку и достал оттуда длинную трубку, а еще серебряную бумагу с маленькими маслянистыми шариками. Он осторожно набил трубку, разжег ее спичкой и протянул Еве. Она сделала несколько глубоких вдохов. По комнате разлился душный аромат. Свернувшись калачиком, она курила, не отрывая взгляда от Ришара. Довольно скоро взгляд ее помутился и глаза остекленели… Ришар уже набивал следующую трубку. Через час он оставил ее и ушел, не забыв тщательно запереть на два оборота все три дверных замка квартиры. Вернувшись в собственную комнату, он разделся и долго рассматривал в зеркале свое серое отражение. Он улыбнулся своему изображению, седым волосам, многочисленным глубоким морщинам, избороздившим лицо. Он протянул прямо перед собой раскрытые ладони, закрыл глаза и изобразил жестом, будто разрывает какой-то невидимый предмет. Улегшись в постель, он много часов подряд ворочался, пока наконец не заснул уже под утро. II У Лины, служанки, был выходной, и в это воскресенье завтрак готовил Роже. Он долго стучал в дверь спальни Ришара, пока тот наконец не отозвался. Ришар с аппетитом позавтракал, откусывая крупные куски свежего круассана. Настроение у него было радостное, почти игривое. Он натянул джинсы, легкую рубашку, мокасины и пошел прогуляться по парку. По поверхности пруда плавали лебеди. Они как раз приблизились к берегу, когда из-за кустов сирени показался Лафарг. По обыкновению, он бросил им горсть хлебных крошек, и, подманив таким образом, присел на корточки и покормил их с ладони. Затем он гулял по парку; цветочные клумбы выделялись яркими пятнами на зеленом пространстве свежеподстриженного газона. Он направился к бассейну, водоем метров в двадцать длиной был устроен в глубине парка. Улица и соседние дома были скрыты от посторонних глаз довольно высокой стеной, полностью закрывающей владения. Он закурил сигарету (табак он предпочитал светлый), выпустив кольцо табачного дыма, рассмеялся и направился обратно к дому. В буфетной Роже уже поставил на стол поднос с завтраком для Евы. Оказавшись в гостиной, Ришар нажал кнопку домофона и во все легкие выкрикнул: «ЗАВТРАК! ВСТАВАЙ!» Затем поднялся на второй этаж. Отперев многочисленные засовы, он прошел в спальню; Ева все еще спала в большой кровати с балдахином. Ее бледное лицо было с трудом различимо на простынях, а каштановые волосы, густые и вьющиеся, выделялись темным пятном на светло-сиреневой атласной наволочке. Лафарг присел на край постели, поставил перед Евой поднос. Она едва притронулась к стакану с апельсиновым соком и надкусила гренок, политый медом. — Сегодня двадцать седьмое, — начал Ришар. — Это последнее воскресенье месяца. Вы не забыли? Не глядя на Ришара, Ева слабо кивнула. Глаза ее были пусты. — Ну что ж, — произнес он, — выходим через сорок пять минут. И покинул квартиру. Вновь оказавшись в гостиной, он приблизился к домофону и прокричал: — Я сказал, через сорок пять минут, понятно? Ева сжалась, заслышав голос, многократно усиленный колонками. «Мерседес» ехал три часа по автостраде, прежде чем свернуть на извилистую дорогу местного значения. Нормандская деревня впала в оцепенение под лучами палящего летнего солнца. Ришар выпил содовой и предложил освежиться Еве, которая дремала, прикрыв глаза. От протянутого стакана она отказалась. Он закрыл дверцу маленького холодильника. Роже вел быстро, но при этом достаточно осторожно. Вскоре он припарковал «мерседес» у входа в какой-то замок на краю небольшой деревушки. Островок очень густого леса примыкал вплотную к имению, крайние постройки которого, огражденные решеткой, располагались рядом с первыми деревенскими домами. Несколько человек на крыльце наслаждались солнечным теплом. Меж ними сновали женщины в белых халатах, держа в руках подносы с разноцветными пластиковыми стаканчиками. Ришар и Ева поднялись по ступеням лестницы, ведущей к парадному входу, затем направились к окошку регистратуры, за которым восседала величественная дама. Она улыбнулась Лафаргу, пожала руку Еве и по внутренней связи вызвала санитара. Следуя за ним, Ева и Ришар поднялись в лифте на четвертый этаж. Прямой коридор открывал длинную перспективу, несколько десятков ниш, в которых виднелись двери с прямоугольными окошечками из полупрозрачного пластика. Санитар, не говоря ни слова, открыл седьмую дверь по коридору налево от лифта. Посторонившись, он пропустил посетителей. На кровати сидела женщина, женщина очень молодая, несмотря на морщины и сгорбленные плечи. Она являла собой невыносимо тягостное зрелище преждевременной старости, прорезавшей глубокие борозды на ее еще детском лице. Всклокоченные нечесаные волосы сбились в клубок, из которого торчали беспорядочные пряди. Вылезшие из орбит глаза бессмысленно вращались. Кожа была покрыта черными струпьями. Нижняя губа спазматически вздрагивала, а тело медленно раскачивалось, взад-вперед, взад-вперед, размеренно, как стрелка метронома. На ней была лишь прямая рубашка из синего полотна, без карманов. Ноги в шлепанцах с помпонами безжизненно болтались, как у тряпичной куклы. Казалось, она даже не заметила, что в комнату кто-то вошел. Ришар сел рядом на кровать и, взяв за подбородок, повернул ее лицо к себе. Женщина не противилась, но ни в выражении ее лица, ни в жестах не было даже намека на то, что она хоть что-то чувствует, что испытывает какие-либо эмоции. Ришар положил ей руку на плечо и привлек к себе. Покачивание прекратилось. Ева, стоя рядом с ними, разглядывала пейзаж за окном, забранным массивной решеткой. — Вивиана, — прошептал Ришар, — Вивиана, милая моя… Внезапно он вскочил, схватил Еву за руку. Он заставил ее повернуться к Вивиане, которая вновь стала раскачиваться, устремив куда-то в угол застывший взгляд. — Дай ей… — велел он, задыхаясь. Ева открыла сумочку и достала коробку шоколадных конфет. Она наклонилась к кровати и протянула коробку Вивиане. Та резко схватила ее, мгновенно разорвала крышку и, давясь, стала жадно поедать конфеты одну за другой, пока не прикончила все. Ришар, оторопев, смотрел на нее. — Ну хватит, — выдохнула Ева. Она легонько подтолкнула Ришара к двери. Санитар ждал в коридоре; он тщательно запер дверь, в то время как Ева и Ришар направлялись к лифту. Перед уходом они вновь подошли к окошку, и Ришар обменялся парой фраз с регистраторшей. Затем Ева сделала знак шоферу, который, прислонившись к «мерседесу», читал спортивную газету. Ришар и Ева заняли места на заднем сиденье, и автомобиль покатил в обратный путь: сначала по департаментской дороге, затем выехал на автостраду, пересек границы парижского округа и, наконец, добрался до Везине. Ришар запер Еву в ее квартирке на втором этаже и отпустил прислугу до следующего утра. Сам он устроился в гостиной и перекусил, довольствуясь холодными закусками, которые Лина оставила ему перед уходом. Было около пяти часов, когда он сел за руль «мерседеса» и направился в Париж. Он припарковался возле площади Согласия и вошел в здание на улице Годо-де-Моруа. Со связкой ключей в руке он быстрым шагом поднялся на четвертый этаж, открыл дверь просторной однокомнатной квартиры. Большую часть комнаты занимала стоявшая в центре круглая кровать, застланная сиреневым атласным покрывалом, на стенах были развешаны гравюры эротического содержания. На ночном столике возле кровати стоял телефонный аппарат с автоответчиком. Ришар включил кассету и прослушал звонки. За два последних дня их оказалось три. Хриплые, задыхающиеся голоса: трое мужчин оставили сообщения для Евы. Он записал время предполагаемых свиданий. Покинув квартиру, быстро спустился на улицу и сел в машину. Возвратившись в Везине, тут же направился к домофону и слащавым голосом позвал молодую женщину: — Ева, ты меня слышишь? Трое! Сегодня вечером! Он поднялся на второй этаж. Ева сидела в будуаре и писала акварель. Ясный, безмятежный пейзаж, залитая светом опушка и, в центре картинки, нарисованное углем лицо Вивианы. Ришар появился, громко смеясь, схватил с туалетного столика флакончик красного лака для ногтей и вылил содержимое на акварель. — А вы все такая же! — прошипел он. Ева поднялась и стала методично складывать кисти, краски, мольберт. Ришар привлек ее к себе так, что их лица почти соприкасались, и прошептал: — Я от всего сердца благодарю вас за то послушание, с которым вы соблаговолили уступить моему желанию. Черты лица Евы исказились; из ее глотки вырвался долгий стон, глухой и хриплый. Во взгляде промелькнули сполохи гнева. — Отвали от меня, сводник вонючий! — А! Забавно! Уверяю вас, в такие минуты гнева вы просто очаровательны. Ева освободилась наконец из его объятий. Она привела в порядок волосы, поправила одежду. — Ладно, — произнесла она, — сегодня вечером? Вы правда этого хотите? Когда едем? — Да… прямо сейчас! Во время пути они не обменялись ни единым словом. По-прежнему молча они поднялись в квартиру на улице Годо-де-Моруа. — Приготовьтесь, они скоро появятся, — приказал Лафарг. Ева открыла дверцы встроенного шкафа и стала раздеваться. Она аккуратно сложила свою одежду, затем натянула на себя ажурные чулки, черную кожаную юбку и высокие сапоги. Наконец накрасила лицо — белая пудра, кроваво-красные губы — и уселась на кровать. Ришар вышел из квартиры и вошел в другую, примыкающую к первой. На одной из стен не покрытое амальгамой зеркало позволяло тайно наблюдать за тем, что происходило в комнате, где находилась Ева. Первый клиент, одышливый коммерсант лет шестидесяти, с красным апоплексическим лицом, появился где-то через полчаса. Следующий — только около девяти вечера, провинциальный фармацевт, который регулярно наведывался к Еве и довольствовался тем, что смотрел, как она, голая, прохаживается перед ним в узком пространстве комнаты. И наконец, третий, которого Ева заставила подождать, после того как он, задыхаясь от волнения, по телефону попросил разрешения приехать. Это был молодой человек из хорошей семьи, с подавленными сексуальными наклонностями, который возбуждался, мастурбируя при ходьбе, хрипло ругаясь сквозь зубы, а Ева должна была сопровождать его при перемещениях, держа за РУКУ… По ту сторону зеркала Ришар ликовал при виде этого зрелища, смеясь в тишине, раскачиваясь в кресле-качалке, аплодируя всякий раз, когда на лице молодой женщины появлялась гримаса отвращения. Когда все было закончено, он присоединился к ней. Она уже скинула свою кожаную одежду и вновь облачилась в костюм строгого покроя. — Это было потрясающе! Вы само совершенство… Прекрасная и терпеливая! Идемте, — бормотал Ришар. Он взял ее под руку и повел ужинать в славянский ресторан. Он щедро осыпал купюрами музыкантов цыганского оркестра, облепивших их столик, — теми самыми купюрами, что собрал на ночном столике, куда их положили клиенты Евы в оплату за оказанные услуги. …Помнишь, это было летним вечером. Стояла чудовищная жара, отвратительная, липкая жара, навалившаяся на плечи невыносимым бременем. Гроза запаздывала. Твой мотоцикл мчался сквозь ночь. Тебе казалось, что ночной воздух пойдет на пользу разгоряченному телу. Мотоцикл катился быстро. Воздух раздувал рубашку, приподнимал ее полы, которые хлопали на ветру. Полчища насекомых налипали на твои очки, на лицо, но во всяком случае жарко тебе уже не было. Тебе понадобилось довольно много времени, прежде чем осознать, что по твоему следу несутся, пронзая тьму, две ослепительно белые фары. Два электрических глаза, направленных прямо на тебя; выхватив из темноты, они уже больше не покидали свою жертву. Тебя охватило беспокойство, и мотор мотоцикла заработал во всю силу, но автомобиль, мчавшийся следом, был гораздо мощнее. Ему не составляло никакого труда держаться за тобой. Твой мотоцикл петлял по лесу. Легкое поначалу беспокойство переросло в панику перед этим настойчивым взглядом, который не отпускал тебя. В зеркале заднего вида можно было разглядеть, что водитель один. Казалось, он и не хотел приближаться к тебе, просто неотступно следовал позади и не отпускал. Гроза наконец все-таки разразилась. Пошел сначала мелкий и редкий, потом проливной дождь. Автомобиль появлялся вновь и вновь на каждом вираже. Вода стекала с тебя ручьями, дрожь пробирала до костей. Указатель уровня бензина начал опасно мигать. Его оставалось лишь на несколько километров. В какой-то момент после всех этих поворотов по лесным тропинкам ты осознал, что направление потеряно окончательно. Тебе было непонятно, куда ехать, чтобы добраться до ближайшей деревни. Шоссе было скользким, мотоцикл замедлил ход. Внезапно, одним рывком, автомобиль настиг тебя, почти обогнал, пытаясь вытолкнуть на обочину. Тебе пришлось затормозить, мотоцикл сделал резкий разворот. Мотор заработал вновь, мотоцикл уже готовился рвануть в обратном направлении, когда до тебя донесся скрежет тормозов: преследователь тоже развернулся и последовал за тобой. Была уже непроглядная ночь, к тому же потоки воды, падающие с неба, мешали различать дорогу впереди. Внезапно тебе пришла в голову мысль, поставив машину на дыбы, броситься на штурм склона и попытаться прорваться через подлесок, но из-за скользкой грязи мотоцикл пробуксовал. Он завалился набок, и мотор заглох. Тебе далеко не сразу удалось его поднять, это оказалось нелегко. Ножной стартер не заработал, бензина больше не осталось. Мощная фара осветила мокрую лесную поросль. Пучок света выхватил тебя из тьмы, не позволив спрятаться за ствол дерева. За правым голенищем удалось нащупать лезвие кинжала, это был нож солдата вермахта, он всегда был при тебе. Да, автомобиль тоже резко остановился посреди дороги, и живот у тебя свело от страха, когда черный силуэт вскинул на плечо ружье. Дуло было обращено в твою сторону. Звук выстрела слился с очередным раскатом грома. Фонарик неподвижно лежал на крыше автомобиля. Потом погас. От быстрого бега перехватывало дыхание. Руки были ободраны в кровь, потому что приходилось пробираться сквозь кусты, чтобы проложить себе путь. Время от времени фонарь зажигался вновь, внезапно сзади тебя взрывалась яркая вспышка света, освещая твой путь. Сердце колотилось так сильно, что остальные звуки пропали; на ботинках налипла корка грязи и мешала тебе бежать. В кулаке было по-прежнему зажато лезвие ножа. Сколько длилось это преследование? Уже на последнем издыхании тебе пришлось перепрыгнуть через поваленный ствол. Пенек, торчавший из земли, попал тебе под ноги, и тело растянулось на размокшей земле. До тебя донесся крик, похожий скорее на рычание тигра. Он прыгнул прямо на твою руку, давя ее каблуком сапога. Кулак разжался и выпустил нож. Потом он бросился на тебя, его руки с силой сжали твои плечи, затем одна поднялась к твоему рту, другая стала сжимать горло, в то время как его колени больно давили на поясницу. Можно было попытаться прокусить ему ладонь, но твои зубы вцепились в ком земли. Он держал тебя, не давая выпрямиться. Так вы оставались долго, спаянные, как сиамские близнецы, одни в темноте… Дождь между тем прекратился. III Алекс Барни лежал на складной металлической кровати в комнате в мансарде. Он ничего не делал, просто ждал. Стрекот цикад, наполнявший пустошь, казался назойливым шумом. В окне Алекс видел двурогие силуэты оливковых деревьев, скорчившихся в ночи, застывших в несуразных позах; рукавом рубашки он вытер лоб, по которому струился едкий пот. Голая лампочка, подвешенная на шнуре, привлекала полчища комаров; каждые четверть часа Алекса охватывал приступ гнева, и он опрыскивал насекомых облачком из пульверизатора. На бетонном полу виднелся целый ореол черных раздавленных трупиков, с крошечными красными точками. Алекс с трудом поднялся и, заметно прихрамывая, опираясь на палку, вышел из комнаты и направился в кухню этого домика, затерянного среди полей, где-то между городками Кань и Грасс. Холодильник был битком набит съестными припасами. Алекс взял банку пива, вскрыл и стал пить. Прикончив ее, он громко рыгнул, взял другую банку и вышел из домика. Вдалеке, чуть ниже холмов, топорщившихся оливковыми деревьями, в лунном свете виднелось море, сверкавшие под чистым, без единого облачка, небом. Алекс осторожно, прислушиваясь к своим ощущениям, сделал несколько шагов. Стреляющая боль разламывала бедро. Повязка сильно сжимала плоть. Вот уже два дня гноя не было, но рана все не затягивалась. Пуля прошла через мышечные ткани, чудом не задев бедренную артерию и кость. Алекс одной рукой оперся о ствол оливкового дерева и помочился, опрыскивая струей цепочку муравьев, волочивших по земле целый пучок былинок. Он вновь принялся пить, припав ртом к банке, прополоскал горло пеной, сплюнул. Он присел на скамейку на веранде, вздохнул. Из кармана штанов вытащил пачку сигарет «Голуаз». Пиво пролилось на футболку, и так уже засаленную и пыльную. Сквозь ткань он потрогал живот, сжав большим и указательным пальцами складку кожи. Он толстел. Вот уже три недели невольного безделья, когда делать ему было совершенно нечего — только есть и спать, — он толстел. Он расправил башмаком газетный лист двухнедельной давности. Из-под каблука показалась фотография человека, напечатанная на первой странице. Его собственное лицо. Текст под изображением был набран жирным шрифтом, из которого выпирали еще более крупные заглавные буквы: его имя. Алекс Барни. Другая фотография, поменьше: мужчина положил руку на плечо женщины, держащей ребенка. Алекс прочистил горло и плюнул на газету. Слюна, к которой примешались крошки табака, попала прямо на лицо ребенка. Алекс набрал слюны еще, плюнул и на этот раз не промахнулся, попал точно в цель, в лицо полицейского, который улыбался своей семье. Сегодня этот полицейский был мертв. Остаток пива он тоже вылил на газету, буквы расплылись, очертания лиц тоже, бумага набухла. Он погрузился в созерцание дорожки, которую оставляла жидкость, изливавшаяся, капля за каплей, на страницу. Затем, топая ногами, он разорвал газету. На него опять накатила волна ярости. В глазах защипало, но слезы так и не выступили, рыдания, поднявшиеся было из горла, не вырвались наружу и не принесли ему облегчения. Он потрогал бинт повязки, разгладил складку, стянул повязку покрепче, переколов английскую булавку. Положив руки на колени ладонями вниз, он долго сидел так, уставившись в ночь. Вначале, в первые дни, когда он только поселился в домике, одиночество едва не свело его с ума. Из-за воспалившейся раны поднялась температура, в ушах гудело, и ко всем этим неприятным ощущениям примешивался еще и назойливый стрекот цикад. Он внимательным взглядом обводил пустошь, и порой ему казалось, что какой-нибудь ствол сдвигается с места; ночные шумы тревожили его. Он не выпускал из руки револьвер, а когда ложился спать, клал его себе на живот. Он всерьез стал опасаться, что сходит с ума. Сумка, набитая купюрами, лежала возле ножки кровати. Ночами он свешивал руку под железную стойку, погружал пальцы в кипу бумажек, перебирал их, щупал, наслаждался прикосновением. Порой случались мгновения настоящей эйфории, он не мог сдержать приступ смеха, уверяя себя, что в конечном итоге ничего плохого с ним произойти не может. Его не найдут. Здесь он в полной безопасности. Никаких домов по соседству, во всяком случае, на расстоянии километра. Какие-то голландские или английские туристы, которые купили несколько полуразрушенных домишек и проводили здесь отпуска. Иногда появлялись стада хиппи. Еще какой-то гончар… Их опасаться нечего. В течение дня он несколько раз брал в руки бинокль и рассматривал дорогу и окрестности. Туристы совершали долгие пешие прогулки, собирали цветы. Детишки были на удивление светловолосыми, две маленькие девочки, мальчик постарше. Их мать принимала солнечные ванны, лежа обнаженной на плоской крыше домика. Алекс наблюдал за ней, держа руку между ног, сжимая кулак и ругаясь. Он вернулся на кухню, чтобы приготовить себе омлет. Он съел его прямо со сковородки, подобрав сочные остатки кусочком хлеба. Потом он стал метать стрелки, но ему быстро надоело ходить после каждого броска туда-обратно и подбирать упавшие. Еще у него имелся электрический бильярд, который в начале его пребывания здесь еще работал, но вот уже целую неделю, как сломался. Он включил телевизор. Какое-то время он колебался, на чем остановиться: по Третьему каналу шел какой-то вестерн, а по Первому каналу показывали эстрадный концерт. В вестерне рассказывалась история некоего бродяги, наводившего ужас на всю деревню, который стал судьей. Это был совершенно ненормальный тип, он прогуливался в компании медведя и как-то странно держал голову, она была чуть свернута набок: бандит-судья выжил после повешения… Алекс выключил звук. Настоящего судью в красной мантии и чем-то вроде воротника из белого меха он однажды видел. Это было во Дворце правосудия в Париже. Винсент как-то привел его туда, чтобы присутствовать на судебном заседании. Он был малость ненормальным, этот Винсент, единственный приятель его, Алекса. Теперь Алекс попал в изрядную переделку. В такой ситуации, думал он, Винсент знал бы, что делать… Как выбраться из этой дыры, чтобы при этом не попасть в руки полиции, как сбыть купюры, номера которых, конечно же, переписаны, как перебраться куда-нибудь за границу, как устроиться и сделать так, чтобы тебя поскорее забыли. Винсент говорил и по-английски, и по-испански… Но самое главное, Винсент никогда бы не позволил себе так глупо вляпаться! Он предусмотрел бы и полицейского, и камеру слежения, вмонтированную в потолок, которая сняла все подвиги Алекса. И какие подвиги! С криками и руганью ворвался в отделение банка, наставил револьвер на кассира… Винсент догадался бы заранее пересчитать клиентов, приходящих обычно по понедельникам, учел бы появление этого копа, у которого всегда в этот день был выходной и в десять утра тот обычно являлся снять наличные, прежде чем отправиться за покупками в ближайший супермаркет. Винсент непременно надел бы маску, выстрелил в камеру… У Алекса была маска, но коп сорвал ее. Уж Винсент не стал бы дожидаться и сразу бы вырубил этого типа, решившего поиграть в героя. Пока не подох… Но Алекс — оцепеневший от ужаса какую-то частичку мгновения, долю секунды перед тем, как принять решение: стрелять немедленно! — именно Алекс позволил застать себя врасплох, Алекс получил пулю в бедро, Алекс выполз наружу, оставляя за собой кровавый след, с сумкой, набитой деньгами; нет, и в самом деле Винсент выкрутился бы гораздо лучше! Но Винсента больше не было. Никто не знал, где он прячется. Может быть, он умер? Во всяком случае, его отсутствие имело катастрофические последствия. И все-таки Алекс научился жить заново. После исчезновения Винсента он обзавелся новыми друзьями, которые снабдили его фальшивыми документами и предоставили убежище в этом домике, затерянном в провансальской пустоши. За четыре года, прошедшие после того, как пропал Винсент, Алекс сильно изменился. Ферма его отца, трактор, коровы — все это было теперь очень далеко. Он стал вышибалой в одном ночном клубе в Мо. Порой субботними вечерами его мускулистые лапы устраивали настоящий разгром, расшвыривая пьяных и буйных клиентов. Алекс как следует приоделся, на руке у него блестело солидное кольцо, он купил машину. Почти приличный господин! И коль скоро ему приходилось драться ради выгоды других, в какой-то момент он спросил себя, почему бы, в конце концов, ему не подраться ради собственной выгоды, это будет не так-то плохо. И он дрался, дрался, дрался. Поздними вечерами в Париже, при выходе из ночных заведений, ресторанов… Это была настоящая жатва: более или менее туго набитые бумажники, кредитные карты, такие удобные, чтобы оплачивать счета за пополнение гардероба, ставшего к тому времени вполне представительным. Наконец Алексу надоело рисковать ради, в общем-то, не такой уж и внушительной прибыли. За один-единственный раз, в банке, если хорошенько постараться, можно было бы до конца своих дней избавить себя от необходимости драться. Он сидел, вяло развалившись в кресле, тупо уставившись в уже пустой экран телевизора. Вдоль плинтуса, попискивая, пробежала мышка, едва не задев его. Резким движением он выбросил вперед руку с раскрытой ладонью, и пальцы его сомкнулись на маленьком мохнатом тельце. Он чувствовал, как испуганно бьется крошечное сердце. Он вспомнил поля детства, колеса тракторов, распугивающие крыс, птиц, прятавшихся в живой изгороди. Он приблизил мышь к своему лицу и медленно стал сжимать кулак. Его ногти понзились в шелковистую шерстку. Писк стал пронзительнее. Вновь перед его глазами возникла газетная страница, жирные буквы, его собственная фотография, обрамленная колонками журналистской болтовни. Он поднялся с кресла, вышел на порог и, размахнувшись, изо всех сил швырнул мышь далеко в темноту. …Во рту стоял отвратительный вкус заплесневелой земли, а под тобой вязкая, скользкая грязь, она, словно теплый кокон, обволакивает твое голое тело — рубашка порвалась, —запахи мокрого мха, гнилого дерева. И еще тиски его рук вокруг твоей шеи, на твоем лице, судорожно сжатые пальцы, не дающие пошевелиться, согнутые колени, стиснувшие твою поясницу, на которую он навалился всем своим весом, словно бы хотел вдавить в землю, заставить тебя исчезнуть. Он задыхался, пытаясь перевести дыхание. Тебе, не имевшему возможности пошевелиться, оставалось только одно — ждать, просто ждать. Нож лежал там, в траве, где-то справа. Нужно было лишь подождать несколько секунд, чтобы он ослабил тиски, и тогда его можно было бы сбросить, скинуть с себя, опрокинуть, дотянуться до кинжала и убить его, убить, вспороть ему живот, этой сволочи! Кто это был? Какой-нибудь псих? Накачавшийся наркотиками садист, шляющийся по лесам? Несколько долгих мгновений вы валялись в грязи, сплетясь в болезненных объятиях, прислушиваясь к дыханию друг друга. Он хотел тебя убить? А перед этим изнасиловать? Лес был невероятно тихим, неподвижным, словно из него ушла всякая жизнь. Он по-прежнему ничего не говорил, дыхание стало более размеренным. Тебе оставалось лишь ждать какого-нибудь движения. Может, он потянется рукой к низу живота? Что-нибудь в этом роде… Понемногу тебе удалось справиться с ужасом, уже можно было подумать о сопротивлении, можно было вцепиться ногтями в его глаза, а зубами — в горло. Но ничего не происходило. Тебе оставалось только лежать, задыхаясь под его весом, и ждать. И вдруг он засмеялся. Радостным, искренним, совсем детским смехом. Смехом мальчишки, который только что открыл рождественский подарок. Смех прекратился. До тебя донесся его голос. Размеренный, ровный. — Не бойся ничего, детка, не двигайся, я не сделаю тебе больно… Его левая рука отпустила твое горло, он вновь зажег фонарь. Нож действительно валялся там, в траве, сантиметрах в двадцати, не больше. Но своей ногой он еще сильнее вдавил в землю твою ладонь, а потом отбросил нож как можно дальше. Твой последний шанс. Он поставил фонарь на землю и, схватив тебя за волосы, повернул твое лицо так, чтобы на него падал луч желтого света. Твои глаза мгновенно ослепли. Он заговорил вновь: — Да… это и в самом деле ты! Его колени все сильнее и сильнее давили тебе на спину. Тебе не удалось сдержать крик, но он тут же прижал к твоему лицу какую-то тряпку. Несмотря на все судорожные усилия, сознание постепенно ускользало, и, когда он все-таки ослабил хватку, тебя уже обволокла непроницаемая темнота. Поток густой, бурлящей, как варево, темноты. Прошло довольно много времени, прежде чем оцепенение тебя отпустило. Воспоминания были расплывчатыми. Наверное, тебе, уснувшему в своей постели, просто снились кошмары, страшные сны? Но нет, вокруг было по-прежнему черно, как глубокой ночью, но теперь сознание полностью вернулось. Из горла вырвался долгий, резкий крик. Хотелось пошевелиться, выпрямиться. Но запястья и лодыжки были обмотаны цепями, которые предельно ограничивали любые движения. В темноте удалось ощупать поверхность, на которую тебя положили. Это была твердая поверхность, покрытая чем-то вроде навощенной ткани. А сзади находилась стена, обитая пенопластом. Цепи были вбиты в стену, и очень крепко. Упершись ногой в стену, можно было попытаться сильно потянуть, но, когда наконец это удалось проделать, стало понятно: цепи выдержали бы и гораздо большее усилие. И только тогда появилось осознание собственной наготы. Твое голое, совершенно голое тело было приковано к стене июнями. Твои дрожащие пальцы ощупали кожу в поисках какой-нибудь раны, боли от которой пока не чувствовалось. Но нет, она была чистой, гладкой и безболезненной на ощупь. В этой темной комнате холодно не было. При всей наготе холодно тебе не было. Из горла вырвался вопль, крик, рев… Но напрасно было плакать, колотить кулаками в стену, пытаться вырвать цепи, вопить в бессильной ярости. Тебе казалось, что это длилось много часов. Уставшее тело опустилось на землю, на затянутый тканью пол. Пришла мысль, что тебя, очевидно, накачали наркотиками и все происходящее лишь галлюцинации, бред… Или, может, этой ночью, когда мотоцикл несся по дороге, произошла авария, несчастный случай, и наступила смерть; пока воспоминания о самом моменте смерти ускользали от тебя, но, может, они еще вернутся? Ну конечно, это была смерть: оказаться закованным в цепи, в темноте, ничего не знать… Но нет, все-таки это была жизнь. Какой-то садист схватил тебя в лесу, но он не сделал тебе ничего плохого, ничего. Я схожу с ума… Такая мысль появилась тоже. Голос был слабым, хриплым, севшим, горло сухим, кричать больше не получалось. И тогда захотелось пить. В какой-то момент удалось заснуть. При пробуждении жажда стала еще сильнее, она словно подстерегала тебя, притаившись во тьме. Она терпеливо сторожила твой сон. Она сжимала тебе горло, назойливая и порочная. Шероховатая, густая пыль забила тебе рот, острые пылинки скрипели на зубах; это было не простое желание пить, нет, это было совсем другое, чего до сих пор испытывать не приходилось и имя чему, звонкое и ясное, казалось хлестким, как удар хлыста: жажда. Можно было попытаться подумать о другом. Например, вспоминать и читать в уме стихи. Время от времени удавалось выпрямиться и позвать на помощь, затем опять колотить кулаками по стене. Сначала был вой — хочу пить, потом шепот — хочу пить, наконец, сил осталось лишь подумать: хочу пить! Пришло сожаление, что в самом начале, когда захотелось помочиться, тебе удалось, натянув цепи, послать струю как можно дальше, чтобы положенная на полу ткань, служившая тебе убогим ложем, оставалась сухой. Я подохну от жажды, а ведь можно было выпить мочу… Наконец пришел сон. На несколько часов или всего лишь на несколько минут? Понять это не было никакой возможности, в темноте, без одежды, без каких бы то ни было ориентиров. Прошло много времени. Внезапно пронзила мысль: произошла ошибка! Тебя приняли за другого человека, совсем не тебя собирались мучить в этой ужасной комнате. Удалось собрать последние силы, чтобы прокричать: — Месье, умоляю вас! Послушайте, вы ошиблись! Я Винсент Моро! Вы ошиблись! Винсент Моро! Винсент Моро! Но потом на память пришел тот фонарь в лесу. Желтый пучок света на твоем лице, и его голос, глухой голос, который произнес: это и в самом деле ты. Значит, ошибки никакой не было. Часть вторая ЯД I Этим утром в понедельник Ришар Лафарг поднялся рано. День предстоял насыщенный. Встав с постели, он несколько раз переплыл бассейн, потом позавтракал, сидя в парке, наслаждаясь утренним солнцем, пробегая рассеянным взглядом заголовки сегодняшних газет. За рулем «мерседеса» его уже поджидал Роже. Перед отъездом Ришар пошел поприветствовать Еву, которая еще спала. Он легонько похлопал ее по щеке, чтобы разбудить. Ошеломленная, она вскочила рывком. Одеяло соскользнуло, и Ришар полюбовался изящным изгибом ее груди. Кончиком указательного пальца он потрогал ее, чуть приподняв кожу возле самого соска. Она не могла удержать смех, взяла его руку и направила ее вниз по своему животу. Ришар торопливо отдернул руку. Он поднялся и вышел из комнаты. На пороге обернулся. Ева полностью сбросила одеяло и протягивала к нему руки. Теперь настала его очередь рассмеяться. Кретин, — прошипела она сквозь зубы, — ты же подыхаешь от похоти! Он пожал плечами, повернулся и вышел. Полчаса спустя он уже был в клинике, в самом центре Парижа. Он руководил отделением пластической хирургии, имевшим международную известность. Но там он проводил лишь утренние часы, вторая половина дня была посвящена его собственной клинике в Булони. Он закрылся в своем кабинете, чтобы внимательно изучить материалы, касающиеся назначенной на сегодня операции. Ассистенты уже с нетерпением дожидались его. Обдумав все без спешки, он переоделся в стерильный комплект и вошел в операционный блок. Зал поднимался вверх наподобие амфитеатра, отделенного от хирургического блока стеклянной перегородкой. Зрителей, врачей и студентов, собралось довольно много; все внимательно слушали, как Лафарг голосом, деформированным микрофоном, излагает данный случай. — Итак, на лбу и на щеках мы имеем обширные коллоидные рубцы: перед нами ожог в результате взрыва химического реактива. Свод носа практически отсутствует, веки разрушены. Следовательно, мы наблюдаем здесь типичные показания для лечения цилиндрическими лоскутами… Для операции мы используем кожу с предплечий и живота… С помощью скальпеля Лафарг уже делал широкие прямоугольные надрезы на животе пациента. Сверху, над операционным столом к стеклу прилипли лица зрителей. Час спустя он уже смог продемонстрировать первый результат: лоскуты кожи, сшитые в виде цилиндров, с предплечий и живота оперируемого переносились на его лицо, обезображенное ожогами. Двойной слой и особый метод закрепления должны были позволить восстановить поврежденный лицевой покров. Пациента уже унесли. Сняв маску, Лафарг завершил пояснения: — В данном случае операционный план был обусловлен очередностью неотложных мер. Само собой разумеется, что этот вид хирургического вмешательства должен быть повторен многократно, прежде чем будет получен сколько-нибудь удовлетворительный результат. Поблагодарив аудиторию за внимание, он покинул операционный блок. Уже перевалило за полдень. Лафарг направился к ближайшему ресторану; по пути ему попался парфюмерный магазин. Он вошел купить флакончик духов для Евы, который предполагал преподнести ей этим же вечером. После обеда Роже отвез его в Булонь. Консультации начинались в два часа. Лафарг принимал пациентов быстро: молоденькая мамаша привела сына, у которого была врожденная «заячья губа», потом перед ним прошло множество носов — понедельник был днем носов: сломанные носы, слишком большие носы, кривые носы… Лафарг ощупывал носовые перегородки и мял хрящи, показывал фотографии «до» и «после». Среди пациентов преобладали женщины. Когда консультации были закончены, он еще некоторое время поработал один, полистал последние американские журналы. Роже заехал за ним в шесть вечера. По возвращении в Везине он постучал в дверь Евиной комнаты, отодвинул засов. Она сидела за пианино, полностью обнаженная, играла сонату, делая вид, что не замечает присутствия Ришара. Она демонстративно сидела на табурете спиной к нему. Ее черные волнистые волосы падали прядями на плечи; ударяя по клавишам, она качала головой. Он с восхищением смотрел на ее спину, сильную и мускулистую, ямочки на пояснице, ягодицы… Внезапно она оборвала сонату, легкую и приторную, и начала играть первые такты мелодии, которую Ришар ненавидел. Чуть хрипловатым голосом она напевала, особенно напирая на низкие звуки. «Some day, he'll come along, The Man I Love…» Она взяла диссонирующий аккорд, прервав игру, и движением бедер крутанула вращающийся табурет. Теперь она сидела лицом к Ришару, раздвинув ноги, в вызывающе-непристойной позе. В течение нескольких секунд он не мог отвести глаз от темного треугольника на лобке. Она нахмурила брови и медленно стала еще шире раздвигать ноги, затем засунула палец во влагалище и застонала, кривя губы. — Хватит! — крикнул он. Неловким жестом он протянул ей флакон духов, купленный утром. Она насмешливо взглянула на подарок, но в руки брать не стала. Он поставил коробочку на пианино и бросил ей пеньюар, велев прикрыться. Она рывком поднялась и, не прекращая улыбаться, приблизилась вплотную к нему, скинув пеньюар на пол. Обвив руки вокруг его шеи, она потерлась грудью о грудь Ришара. Чтобы освободиться от Евы, ему пришлось скрутить ей запястья. — Готовьтесь! — приказал он. — День был великолепный. Мы поедем развлечься. — Мне одеться шлюхой? Он набросился на нее и руками сильно сдавил шею, удерживая ее на расстоянии. Он повторил приказ. Она задыхалась от боли, так что он вынужден был ослабить хватку. — Простите меня, — пробормотал он. — Прошу вас, одевайтесь. Он, взволнованный, спустился на первый этаж. Чтобы успокоиться, стал просматривать почту. Необходимость углубляться в скучные материальные и хозяйственные проблемы вызывала в нем раздражение, но с тех пор, как в доме поселилась Ева, он вынужден был уволить особу, которая прежде занималась мелкими секретарскими обязанностями. Он был еще погружен в этот нескончаемый ворох бумаг, когда в гостиной появилась Ева. Она была ослепительно хороша в черном парчовом платье, сильно декольтированном; ее шею украшало жемчужное колье. Она наклонилась к нему, и он узнал запах духов, которые только что ей преподнес. Она улыбнулась ему и взяла за руку. Он сел за руль «мерседеса»; прошло несколько минут, прежде чем они въехали в лес Сен-Жермен, где этим вечером было много гуляющих, привлеченных теплой и спокойной погодой. Она шла рядом, склонив голову ему на плечо. Сначала они молчали, затем он рассказал ей про утреннюю операцию. — Ты мне осточертел, — ласково пропела она. Он замолчал, слегка раздосадованный ее реакцией. Она взяла его руку и, чем-то явно заинтересовавшись, стала разглядывать. Потом ей захотелось присесть на скамейку. — Ришар? Казалось, он витал где-то далеко, ей пришлось окликнуть его снова. Он обернулся к ней. — Очень хочется увидеть море… Давно уже. Мне так нравилось плавать, ты же знаешь. Один день, всего на один-единственный день увидеть море. Потом я буду делать все, что ты хочешь… Он пожал плечами, объяснил, что проблема совсем не в этом. — Я обещаю, что не сбегу… — Ваши обещания ровным счетом ничего не стоят! К тому же вы и так делаете все, что я хочу! Явно раздраженный, он попросил ее замолчать. Они прошли еще немного, пока не добрались до воды. Какие-то молодые люди занимались серфингом на Сене. Вдруг она воскликнула: «Есть хочу!» и дождалась ответа Ришара, который предложил ей поужинать в одном ресторанчике, совсем рядом. Они устроились за столиком под навесом, официант подошел взять заказ. Она ела с аппетитом, в то время как он почти ни к чему так и не притронулся. Она раздраженно пыталась добраться до хвоста лангуста, и поскольку ей удавалось справиться с этим с большим трудом, на лице появилась гримаса обиженного ребенка. Он не смог удержаться от смеха. Она тоже засмеялась, и лицо Ришара застыло. Боже, подумал он, в какие-то мгновения она кажется почти счастливой! Это невероятно, несправедливо! Она, похоже, поняла, почему настроение Лафарга изменилось, и, сделав ему знак склониться поближе, прошептала на ухо: — Ришар, слушай. Официант, ну вон там, с самого начала ужина просто пожирает меня глазами. Можно было бы устроить попозже… — Замолчите! — Ну а что такого?Яиду в туалет, назначаю ему свидание, и потом мы встречаемся в кустах. Он отшатнулся от нее, и она продолжала шептать уже громче, посмеиваясь: — Ты что, не хочешь? Ты спрячешься и сможешь за всем наблюдать, я сделаю так, чтобы мы оказались поближе к тебе. Ну посмотри, он просто слюни пускает от желания… Затянувшись сигаретой, он выпустил дым прямо ей в лицо. Но она все не прекращала говорить: — Что, нет? В самом деле? Я могу быстренько, просто платье задрать, ты же любил так, вначале. «Вначале» и вправду Ришар любил привозить Еву в Булонский или Венсенский лес и заставлял ее отдаваться ночным прохожим, наблюдая за ее унижением, спрятавшись поблизости в зарослях. Потом, из страха перед полицейской облавой, которая стала бы для него катастрофой, он снял студию на улице Годо-де-Моруа. С тех пор он заставлял Еву заниматься проституцией регулярно, раза два или три в месяц. Этого было достаточно, чтобы на какое-то время усмирить его ненависть. — Сегодня, — сказал он, — вы определенно решили быть несносной… Вы почти внушаете мне жалость! — Я тебе не верю! Она провоцирует меня, подумал он, она хочет, чтобы я решил, будто она вполне комфортно себя чувствует в этой грязи, в которой я заставляю ее существовать, она хочет, чтобы я поверил, что она находит удовольствие в своем унижении… Она между тем продолжала игру, позволяя себе время от времени быстрый кокетливый взгляд в сторону официанта, который краснел до ушей. — Хватит, пошли отсюда! Это уже начинает надоедать. Если вы так хотите мне «доставить удовольствие», завтра вечером я могу организовать вам парочку свиданий или, может, попрошу вас прогуляться по панели. Ева улыбнулась и взяла его за руку, чтобы скрыть смятение; он-то знал, как тягостны были для нее все эти объятия по установленному тарифу и как она страдала каждый раз, когда он заставлял ее продавать себя: иногда в студии, когда он наблюдал за ней в такие моменты сквозь зеркало без амальгамы, он видел, что глаза ее полны слез, а черты лица искажены затаенной болью. И он ликовал при виде этих страданий, которые были его единственным утешением. Они вернулись на виллу Везине. Она побежала в парк, быстро разделась и погрузилась в бассейн, крича от радости. Она плескалась в воде, вдохнув воздух и задержав дыхание, погружалась на глубину. Когда она вышла из бассейна, он укутал ее в большую махровую простыню и стал крепко растирать. Она покорно стояла, глядя на звезды. Потом он проводил ее до самых дверей квартиры, и, как всегда по вечерам, она растянулась на циновке. Он приготовил трубку, набив ее шариками опиума, и протянул ей наркотик. — Ришар, — прошептала она, — ты и вправду самая большая сволочь на свете… Он проследил, чтобы она получила свою ежедневную дозу. Ему не было необходимости ее уговаривать и заставлять, она уже давно и сама стала чувствовать потребность… После жажды пришло чувство голода. К невыносимой сухости в горле, к этим камешкам с острыми краями, раздирающим рот, прибавилась теперь глубокая, сильная боль в животе, крюки, которые выворачивали тебе желудок, раздирали его, тебя не отпускали спазмы и судороги. Вот уже много дней — ну да, чтобы боль достигла такой силы, нужно, чтобы прошло уже много времени, —вот уже много дней тебе приходилось гнить в этой конуре. Конуре? Ну нет… теперь тебе казалось, что помещение, где тебя держали, являлось достаточно просторным, хотя с уверенностью это было невозможно утверждать. Эхо твоих криков, отскакивающее от стен, глаза, понемногу привыкшие к темноте, почти позволяли тебе «видеть» перегородки тюрьмы. Текли бесконечные, тягостные часы, а бред не прекращался. Больше не было сил подниматься с этого убогого ложа. Временами вспыхивала ярость против этих цепей, она заставляла тебя кусать металл с дикими звериными завываниями. Как-то тебе довелось увидеть один фильм, это был документальный фильм об охоте; невозможно было забыть эти кадры с лисицей, чья лапа попала в капкан, —она яростно грызла зубами собственную плоть, выдирала ее клочьями, пока наконец железная ловушка не отпустила ее. И тогда искалеченное животное сумело сбежать. Но тебе все равно не удалось бы перегрызть ни запястья, ни лодыжки. Хотя они кровоточили, потому что кожа постоянно терлась о жесткий металл. Они были горячими и распухшими. Если бы оставалась еще способность думать, тебя испугала бы возможность гангрены, воспаления или нагноения, которое, начавшись с конечностей, поглотило бы всю твою плоть. Но если у тебя и оставались какие-то мысли, это были мысли только о воде, о потоке, о дожде, неважно что, лишь бы это можно было пить. Мочиться теперь удавалось с большим трудом; боли в почках при каждом мочеиспускании делались все острее. Словно сильный ожог спускался к низу живота, высвобождая несколько горячих капель. Собственные экскременты засохли коркой на коже. Только сон, как ни странно, был спокойным и безмятежным. Усталость буквально валила с ног, но пробуждение каждый раз было ужасным, тебя мучили галлюцинации. Чудовищные создания подстерегали в ночи, готовые накинуться на тебя и искусать. Казалось, ясно было слышно, как скребутся о бетон когти, крысы, притаившиеся в темноте, следили за тобой своими желтыми глазами. Тебе хотелось позвать Алекса, но крик застревал в горле и превращался в какой-то скрип. Если бы он был здесь, то освободил бы тебя от цепей, он знал бы, что делать. Алекс непременно нашел бы решение, с его-то крестьянской сметкой. Алекс! Должно быть, он ищет тебя со дня твоего исчезновения. Но когда это было? КОГДА? И пришел Он. Случилось это днем или ночью, понять было невозможно. Дверь, что находшась прямо перед тобой, открылась. Прямоугольник света хлестнул тебя по глазам и на какое-то мгновение ослепил. Дверь закрылась снова, но Он уже вошел, Его присутствие наполняло собой все пространство твоей тюрьмы. Тебе хотелось вжаться в стену, уменьшиться до размеров насекомого, чтобы не было видно тебя, не было слышно твоего дыхания; стало понятно, как ощущает себя таракан, на которого вдруг направили луч яркого света. Да, тебе довелось стать не кем иным, как насекомым, пленником насытившегося паука, который оставил тебя про запас, для будущего обеда. Он захватил тебя, чтобы полакомиться в полном спокойствии, когда у него проснется желание отведать твоей крови. В твоем воображении вставали его волосатые лапки; большие, шаровидные, безжалостные глаза навыкате; мягкий живот, набитый мясом, вибрирующий, студенистый; ядовитые крючья; черный рот, который вот-вот высосет твою жизнь. Внезапно тебя ослепил яркий свет прожектора. Он выхватил тебя из темноты, как единственного актера на сцене, который должен был сыграть свою скорую смерть и был уже одет и загримирован для последнего акта. Тебе с трудом удавалось различить силуэт сидящего в кресле человека в трех-четырех метрах перед тобой. Но направленный прямо в глаза свет прожектора не позволял разглядеть черты этого чудовища. Он скрестил ноги, сложил ладони под подбородком и, сидя неподвижно, внимательно тебя рассматривал. Тебе пришлось сделать нечеловеческое усилие, чтобы выпрямиться и на коленях, сложив руки, как для молитвы, попросить пить. Язык едва ворочался, слова, тяжелые как камни, сталкивались во рту, а руки, протянутые к нему, умоляли. Он не пошевелился. Тебя удалось произнести свое имя: Винсент Моро, ошибка, месье, произошла ошибка, я Винсент Моро. И сознание покинуло тебя. Когда тебе удалось прийти в себя, Его в помещении уже не было. И тогда тебе довелось познать, что такое отчаяние. Прожектор оставался включен. Свет позволил тебе разглядеть свое тело, гнойные нарывы на коже, потеки грязи, ссадины на запястьях и лодыжках от цепей, пласты засохшего дерьма, налипшего на бедрах, безобразно длинные ногти. От резкого яркого света на глазах выступили слезы. Прошло еще довольно много времени, прежде чем Он вернулся. Он опять, как и в прошлый раз, сел в кресло напротив тебя. Возле ног Он поставил предмет, который тебе показался хорошо знакомым. Кувшин… С водой? Существо, прежде бывшее тобой, валялось на коленях, на четвереньках, опустив голову. Он приблизился. Он вылил воду из кувшина прямо тебе на голову, сразу всю. Какое наслаждение было лакать из лужи, вылизывать влажную поверхность пола. Твой рот сосал волоски на руках, потому что и там скопилось немного воды, язык обшаривал ладони в поисках капель. Он пошел за вторым кувшином, и тебе он достался целиком, вода проскочила в горло одним огромным глотком. В животе возникла резкая боль и стала опускаться вниз, словно прокладывала себе путь; расслабившийся кишечник выпустил струю жидкого кала. Он смотрел на тебя. Тебе даже не пришло в голову отвернуться к стене, чтобы избежать его взгляда. Звереныш облегчался, счастливый тем, что удалось наконец напиться. Теперь это был всего-навсего раздавленный, растерзанный звереныш, умирающий от голода и жажды. Когда-то этого звереныша звали Винсент Моро. Он засмеялся этим детским смехом, который тебе однажды уже довелось услышать в лесу. Теперь Он приходил часто, чтобы напоить тебя. Он казался тебе огромным в свете прожектора, его тень до краев наполняла комнату, огромная и угрожающая. Но теперь страх отступил, потому что Он давал пить; тебе казалось, это знак того, что Он намеревается оставить тебя в живых. Потом Он принес котелок из жести, наполненный какой-то кашей красного цвета, в которой плавали кусочки мяса. Он опустил руку в котелок, а другой схватил тебя за волосы, чтобы запрокинуть голову. Так впервые за все это время тебе удалось поесть из Его ладони, пальцы сочились соусом, это было восхитительно вкусно. Он оставил тебя продолжать обед, смотрел, как звереныш, распластавшись на полу, лакал из миски, наполовину погрузив туда лицо. Дни шли, а варево, которое Он приносил, оставалось все тем же. Он приходил в твою тюрьму, давал тебе миску и кувшин и смотрел, как ты жрешь. Потом уходил, по обыкновению смеясь. Постепенно силы возвращались. Тебе удавалось сэкономить немного воды, чтобы помыться, и теперь нужду было решено справлять в одном и том же месте, справа от навощенной подстилки. Вернулась обманчивая надежда: похоже, Хозяин привязан к тебе… Алекс подскочил от неожиданности. Тишину пустоши внезапно нарушил резкий шум мотора. Он посмотрел на часы: семь утра. Он зевнул, рот казался вязким, язык тяжелым от алкоголя — сначала пиво, затем джин, — который он в большом количестве заглатывал этой ночью, прежде чем его наконец сморил сон. Он схватил бинокль и направил его на дорогу. В «лендровер» набилось семейство голландцев в полном составе, у детей в руках были лопатки и сачки для бабочек. Им предстояло провести день на море. Молодая мать семейства была в бикини, и ее тяжелые груди натягивали тонкую ткань купальника. Алекс страдал от утренней эрекции… Как давно у него уже не было женщины? Недель шесть, не меньше? Да, в последний раз это была девчонка с фермы. Давно уже. Ее звали Анни, подружка детства. Он, словно наяву, видел ее во дворе школы — рыжие волосы, косички. Это было в какой-то другой жизни, почти забытой, жизни Алекса-деревенщины, Алекса-тупицы. Незадолго до того, как напасть на банк, он заходил к своим родителям — как были навозниками, так и остались. Однажды дождливым утром он въехал во двор фермы на своем автомобиле, это был «форд» с очень шумным мотором. Отец ждал его, стоя на пороге дома. Алекс был горд своей одеждой, обувью, всем своим обличьем человека нового, которому посчастливилось избавиться от неприятных запахов земли и фермы. Папаша, как всегда, ворчал. Дескать, разве это работа — быть вышибалой в каком-то ночном кабаке. Но это, наверное, приносит неплохой доход: смотрите, как сынок-то вырядился! А уж его руки, ногти с маникюром сразили отца наповал. Он даже выдавил из себя приветливую улыбку. Они сидели вдвоем, друг напротив друга, в большой гостиной. Отец достал хлеб, колбасу, паштет и бутылку красного вина, начал есть. Алекс довольствовался тем, что закурил сигарету, побрезговав своей порцией вина, налитого в баночку из-под горчицы. Мать молча смотрела на них, стоя поодаль. Там были еще Луи и Рене, парни с фермы. Ну и о чем им было разговаривать? Не о погоде же, какая была вчера, какая будет завтра. Алекс поднялся и, прежде чем выйти на главную деревенскую улицу, сердечно похлопал отца по плечу. В окнах домов колыхались занавески: всем хотелось, хотя бы исподтишка, посмотреть, как идет этот хулиган, сынок Барни… Алекс зашел в кафе «Спорт» и, чтобы эпатировать присутствующих, сказал, что угощает всех. Несколько стариков играли в углу в карты, громко стуча ладонями по столу, открывая свои очки, двое-трое мальчишек сражались на электрическом бильярде. Алекс был горд своим успехом. Он пожал всем руки, выпил бокал за здоровье присутствующих и вышел. На улице он столкнулся с госпожой Моро, матерью Винсента. Когда-то это была красивая женщина, высокая, стройная, элегантная. Но после исчезновения сына она заметно сдала, ссутулилась, как будто ссохлась, перестала следить за собой. Со сгорбленной спиной, шаркающей походкой она шла делать обычные покупки в ближайший супермаркет. За все это время она ни разу не пропустила еженедельного визита в полицейский участок в Мо, чтобы узнать, как продвинулись поиски ее сына. После четырех лет надежды уже не оставалось. Во множество газет она разослала объявления с фотографиями пропавшего сына, и все безрезультатно. Полицейские так ей и заявили: во Франции тысячи пропавших каждый год, и чаще всего их так никогда и не находят. Мотоцикл Винсента по-прежнему стоял в гараже, полицейские его вернули после осмотра. На нем не было ничьих отпечатков, кроме рук самого Винсента. Когда машину нашли, она валялась на склоне, без бензина, со спущенным передним колесом… В лесу тоже никаких следов не нашли… Алекс провел ночь в деревне. Вечером были танцы, как обычно по субботам. Анни была там, все такая же рыжая, чуть располневшая; она работала в соседней деревне на консервном заводе, утрамбовывала в банки зеленую стручковую фасоль. Алекс пригласил ее на медленный танец, потом отвел в соседний лесок. Они занимались любовью в машине, очень неудобно расположившись на наклонных сиденьях. На следующий день Алекс уехал, напоследок расцеловавшись со стариками. Неделю спустя он напал на отделение банка «Креди Агриколь» и убил полицейского. Наверное, в его родной деревне все сохранили газету, где на первой странице были напечатаны фотографии Алекса и того полицейского в окружении счастливого семейства. Алекс сменил повязку; шрам был горячим, края раны — ярко-красными. Он посыпал бедро порошком, который дал ему приятель, затем поменял компресс, стараясь как можно крепче прижать его, и заново намотал бинт. Член по-прежнему стоял, причиняя боль почти такую же сильную, как рана. Он яростно стал мастурбировать, думая об Анни. Этих девок у него никогда не было много. Им всем нужно было платить. Когда Винсент был еще с ним, все шло по-другому. Винсент этих девиц самосвалами грузил. Они часто ходили вдвоем на танцы. Винсент танцевал, приглашал всех хорошеньких девчонок в округе. Алекс устраивался за стойкой бара и пил пиво. Он наблюдал, как Винсент с ними управляется. Винсент просто улыбался им своей приятной улыбкой. Он кого угодно умел охмурить, про таких говорят: «Он живым в рай попадет». Он так умел наклонять голову, как будто приглашал куда-то, его руки пробегали по их спинам, от бедер до плеч, настойчивыми, ласкающими движениями. Потом он вел их в бар и знакомил с Алексом. Если все шло хорошо, Алекс шел вторым после Винсента, но не всегда все проходило гладко. Некоторые ломались и изображали из себя недотрог. Им не нравился Алекс, такой сильный, волосатый, как медведь, крепкий, коренастый. Нет, они предпочитали Винсента, слабого, хилого, лишенного всякой растительности, но с такой обаятельной физиономией! Алекс, погрузившись в воспоминания, все мастурбировал. Его память напряженно работала, а перед глазами, в ускоренном темпе, как на экране, проходили все эти девицы, которых они в свое время делили с Винсентом. А этот Винсент, думал он, эта сволочь Винсент меня бросил; может, он где-нибудь в Америке, лапает себе артисток! Над его кроватью, на выбеленной известью стене, висела фотография обнаженной женщины — картинка из календаря. Алекс закрыл глаза, и в ладонь полилась сперма, горячая, густая. Он вытер ее о повязку и спустился в кухню приготовить кофе, он любил очень крепкий. Пока вода закипала, он сунул голову под кран, отодвинув груду грязных тарелок, которые загромождали раковину. Он медленно пил обжигающую жидкость, машинально жуя остаток сандвича. Снаружи жара стояла непереносимая, солнце уже поднялось высоко в небо. Алекс включил радио, захотелось послушать игры, например «Чемодан» с Друкером. Плевать ему на «Чемодан», просто забавно было слушать, как эти идиоты не могли ответить на элементарные вопросы и теряли желанные и такие доступные деньги. Плевал он на это, потому что он-то деньги не потерял. В его чемодане — вообще-то это был не чемодан, а большая сумка — лежало четыре миллиона. Целое состояние. Он считал и пересчитывал пачки, новенькие, хрустящие купюры. Он специально посмотрел в словаре, кто были эти люди, чьи физиономии красовались на банкнотах. Вольтер, Паскаль, Берлиоз… наверное, странно, когда на бабках твоя фотография: стать самому кусочком денежного знака! Он растянулся на диване и вновь принялся за свою головоломку, пазл из более чем двух тысяч кусочков. Один из замков на Луаре, Ланжэ. Наверное, он скоро закончит. На чердаке, в первый свой день здесь, он отыскал несколько коробок с моделями. С помощью клея, красок и переводных картинок он уже сделал несколько макетов, и еще одну машину: «испано-сюиза» 1935 года. Они все стояли здесь, на полочке, на специальных пластмассовых подставках, тщательно раскрашенные. Потом, поскольку макетов больше не оставалось, Алекс смастерил родительскую ферму: два здания, пристройки, решетку ворот… Из склеенных между собой спичек получилась очень неловкая, наивная и трогательная копия. Не хватало только трактора: Алекс вырезал его из куска картона. Потом, порывшись на чердаке как следует, он обнаружил коробку с пазлом. Домик, в котором он прятался, принадлежал одному приятелю, которого он встретил в ночном клубе еще в ту пору, когда был там вышибалой. Здесь можно было провести несколько недель, не опасаясь, что нагрянет какой-нибудь любопытный сосед. Приятель также снабдил его документами, но фото Алекса, ставшего с некоторых пор знаменитостью, должно быть, висело во всех полицейских участках страны, с соответствующими пояснениями. Копы очень не любят, когда убивают кого-нибудь из их числа. Детали пазла упорно отказывались входить одна в другую. Самым трудным было воспроизвести ту часть, где было небо, ослепительно синее. Башенки замка, подъемный мост — все получилось довольно просто, но небо… Пустое и безмятежное, обманчивое. Алекс нервничал, неловко перемешивал детали, много раз начинал сборку заново и все разрушал. На полу, совсем рядом с деревянной доской, на которой он разместил свою игру, прохаживался паук. Отвратительный, приземистый паук. Он облюбовал себе угол стены и принялся ткать паутину. Из его толстого живота равномерно выползала нить. Он сновал туда-сюда, сосредоточенный и неутомимый. Алекс с помощью спички поджег кусок паутины, которую паук только что сплел. Паук запаниковал, стал вертеться, высматривая, откуда может появиться возможный враг, затем, поскольку понятие спички в его паучьих генах заложено не было, вновь принялся за работу. Он без устали ткал свою паутину, завязывал узлами нить, силясь закрепить ее на любой неровности стены, используя каждый сучок, каждую занозу на дереве. Алекс подобрал с пола трупик комара и бросил его прямо в середину новенькой паутины. Паук поспешил к этому месту, обошел незаконно вторгшегося чужака, но побрезговал. Алекс понял причину такого пренебрежения: комар был дохлым. Прихрамывая, он вышел на крыльцо и осторожно взял двумя пальцами ночную бабочку, спрятавшуюся под черепицей. Вернувшись, он кинул ее на паутину. Увязнув в клейкой поверхности, бабочка отчаянно трепыхалась. Паук не замедлил появиться и толстыми лапками перевернул жертву, закатывая ее в кокон, полностью обмотав ее, чтобы спрятать в углублении стены, в предвкушении грядущего пиршества. Ева сидела за туалетным столиком и внимательно рассматривала свое лицо в зеркале. Совсем еще детское лицо с большими грустными миндалевидными глазами. Указательным пальцем она коснулась кожи подбородка, ощупала крепкую кость, рельеф зубов через плотную ткань губ. Скулы были выпуклыми, носик чуть-чуть вздернут, с идеальной горбинкой, изящно вылепленный. Она слегка повернула голову, наклонила зеркало, удивившись, какое странное выражение приняло ее лицо. Какое-то даже чрезмерное совершенство; столь яркое очарование вызвало ощущение беспокойства и тревоги. Она видела, что ни один мужчина не способен противиться влечению, никто не мог остаться равнодушным, взглянув на нее. Нет, ни один мужчина не был способен постичь ее тайну: какая-то необъяснимая аура окутывала каждое ее движение, накрывала колдовским облачком непостоянства и неопределенности. Всех их она влекла к себе, приковывала внимание, возбуждала желание, наслаждалась смущением, которое они испытывали рядом с ней. Осознание собственной соблазнительности наполняло ее странными, двойственными ощущениями: ей хотелось их оттолкнуть, отвергнуть, отцепить от себя, вызвать в них отвращение, но в то же время неодолимое влечение, которое она внушала, было ее единственной местью, такой ничтожной и нелепой. Она накрасилась, затем сняла чехол с мольберта, разложила краски, кисти и работу над картиной. Это был портрет Ришара, грубого и толстого. Она изобразила его сидящим на табурете в баре, с расставленными ногами, переодетого женщиной, с мундштуком в губах, в розовом платье, из-под которого виднелся пояс для подвязок, и в черных чулках; туфли на высоких каблуках явно ему жали… Он благодушно улыбался с глуповатым видом. Его груди, нелепые и неестественные, явно набитые тряпьем, жалко свисали на дряблый живот. Лицо, раскрашенное с маниакальной скрупулезностью, было все в красных пятнах… При виде этого портрета легко было представить себе голос этого жалкого, нелепого персонажа, голос хриплый, глухой, голос усталой базарной бабы… Нет, хозяин тебя не убил, но довольно скоро тебе пришлось пожалеть об этом. Теперь он относился к тебе лучше. Он приходил, чтобы устроить тебе душ. Он обрызгивал тебя теплой водой из поливального шланга и даже пожаловал кусочек мыла. Прожектор оставался постоянно включенным. Твоя ночь превратилась в ослепляющий день, искусственный, холодный, нескончаемый. Хозяин приходил и долгими часами рассматривал тебя, усевшись в кресло напротив, внимательно следил за малейшим твоим движением. Когда эти сеансы наблюдения только начались, было немыслимо произнести хотя бы слово, из страха разбудить его ненависть, из страха, что ночью он вновь голодом или жаждой накажет тебя за твою ошибку, природа которой по-прежнему оставалась тебе неведома и которую, похоже, тебе предстояло искупить. Потом отчаяние придало тебе отваги. Пленник осмелился робко спросить, какое сегодня число, просто чтобы узнать, сколько времени продолжается это заключение. Он тотчас же ответил тебе, улыбаясь: двадцать третье октября… Получалось, что он держал тебя в заточении уже больше двух месяцев. Два месяца здесь, два месяца голода и жажды, сколько дней тебе довелось есть из его рук, лакать из миски, распростершись у его ног, принимать душ из поливального шланга? Последовали твои слезы и новый вопрос: почему он все это делает. На этот раз он промолчал. Лицо его в обрамлении седых волос казалось тебе непроницаемым, лицо, выдающее благородство, лицо, которое, возможно, тебе уже где-то доводилось видеть. Он приходил в твою тюрьму и оставался там, неподвижный, бесстрастный. Он вставал и уходил, позже снова возвращался. Кошмары, преследовавшие тебя в начале заточения, больше не мучили. Вероятно, он подмешивал успокоительное в твою похлебку. Конечно, тревога никуда не делась, она просто куда-то переместилась; в душе поселилась уверенность, что он оставит тебя в живых, иначе, как думалось, он давно бы уже убил тебя… Заставить тебя агонизировать, угаснуть, иссохнуть до смерти не входило в его планы. Они были другими. Некоторое время спустя ритуал приемов пищи тоже претерпел изменения. Хозяин поставил перед тобой раскладной столик и табурет. Он стал давать тебе пластмассовые вилку и нож, такие, какими пользуются в самолетах. Миску заменила нормальная тарелка. На смену похлебке пришла настоящая еда: фрукты, овощи, сыр. Тебе доставляло невыразимое удовольствие есть, вновь воскрешая в памяти воспоминания первых дней… Цепи, приковывавшие тебя к стене, никуда не делись, но теперь хозяин лечил воспаленные ссадины на запястьях, вызванные трением металла. Он мазал раны особой мазью, потом накладывал на кожу эластичный бинт, так что под железным браслетом оказывалась повязка. Теперь все было гораздо лучше, но он по-прежнему ничего не говорил. Зато тебе пришло в голову рассказывать о своей жизни. Он слушал в высшей степени заинтересованно. Переносить его молчание становилось все тяжелее. Тебе нужно было говорить, повторять снова и снова свои истории, случаи из детства, болтать до изнеможения, чтобы доказать самому себе, доказать ему, что ты не животное! Еще позднее твой режим питания вдруг изменился в лучшую сторону. Теперь он приносил тебе вино, изысканные блюда, которые, должно быть, заказывал в ресторане. Тарелка тоже была из дорогого сервиза. Сидя голым на табурете, прикованным цепью к стене, пленник жадно поглощал икру, семгу, мороженое и пирожные. Он сидел рядом с тобой, подавая блюда. Он принес кассетный магнитофон, и вы слушали Шуберта, Листа. Что касается самой унизительной стороны твоего существования, здесь он тоже стал проявлять гуманизм. Теперь в твоем распоряжении имелось ведро, до него при необходимости легко было дотянуться. Наконец однажды он позволил тебе на несколько часов отойти от стены. Он выгуливал тебя по подвалу, держа на цепях, словно на поводке. Твои ноги описывали медленные круги вокруг прожектора. Чтобы время проходило быстрее, хозяин стал приносить с собой книги. Классиков: Бальзака, Стендаля… В лицее они были тебе ненавистны, но здесь, в этой дыре, какое наслаждение было проглатывать эти книги залпом, сидя, поджав ноги, на убогом ложе из вощеной ткани или облокотившись на складной столик. Со временем развлечений становилось все больше. Хозяин заботился о том, чтобы тебе не было скучно. Проигрыватель, диски, даже электронные шахматы; время текло быстро. Он отрегулировал силу прожектора, чтобы его свет больше не слепил тебя. Кусок ткани рассеивал свет, и подвал наполнялся тенями: вернее, это была одна твоя тень, но повторенная множество раз. Со всеми этими изменениями, этой роскошью, которая скрашивала твое одиночество, учитывая, что хозяин не проявлял никакой жестокости, тебе удалось забыть или, по крайней мере, приглушить свой страх. Твоя нагота, эти цепи, которые тебя сковывали, казались здесь нелепыми и неуместными. Прогулки на поводке продолжались. Дрессированное, ученое животное. Тебя мучили провалы памяти, в какие-то моменты ирреальность ситуации, ее полная абсурдность, ощущалась особенно остро. Очень хотелось расспросить хозяина, но он не поощрял твоих расспросов, ограничивался тем, что старался заботиться о твоих удобствах. Что тебе угодно на ужин, нравится ли тебе этот диск? Где была деревня, как мать? Должно быть, тебя ищут? В памяти проступали лица приятелей, потом их заволакивало дымкой, они таяли в плотном тумане. Тебе уже не удавалось вспомнить черты лица Алекса, цвет его волос… В одиночестве тебе случалось громко разговаривать с собой, вдруг поймать себя на том, что губы насвистывают детские песенки, далекое прошлое вдруг возвращалось неожиданными, невнятными толчками; внезапно в памяти возникали образы давно позабытого детства, до странности четкие, а потом тоже рассеивались в мутном тумане. Время растягивалось, сжималось, и уже невозможно было понять: минута, два часа, десять лет?.. Хозяин заметил это неудобство и, чтобы устранить его, принес в подвал будильник. Теперь можно было считать часы, с восхищением наблюдая, как передвигаются стрелки. Впрочем, это было условное время: было десять часов утра или десять вечера, вторник или воскресенье? Это не имело никакого значения: вновь можно было упорядочить свою жизнь, в полдень я хочу есть, в полночь спать. Это был ритм, нечто такое, за что можно было уцепиться. Так прошло несколько недель. Среди подарков хозяина оказалась пачка бумаги, карандаши, резинка. Рисунки поначалу получались неловкими, затем к тебе вернулась прежняя сноровка. Под твоей рукой возникали портреты без лиц, рты, хаотичные пейзажи, море, огромные скалы, гигантская рука гнала по воде волны. Затем рисунки приклеивались скотчам на стену, чтобы как-то прикрыть голый бетон. Мысленно пленник дал Хозяину имя. Разумеется, в глаза так называть его было невозможно. Это имя было Тарантул, в память о пережитых кошмарах. Тарантул, название отвратительного насекомого, оно так не соответствовало его благородной внешности, а также той тонкости и вкусу, какие он выказывал, когда выбирал тебе подарки. Но все-таки Тарантул, потому что он до такой степени был пауком, неторопливым и невидимым, жестоким и беспощадным, алчным и ненасытным в своих намерениях; пауком, затаившимся где-то в этом здании, в котором он столько месяцев держал тебя в плену; роскошная паутина, золотая клетка; он был тюремщиком, а ты пленником. Плакать или жаловаться было бессмысленно. В материальном смысле твоя теперешняя жизнь была отнюдь не трудной. В это время года — февраль? март? —тебе нужно было бы находиться в лицее, это твой последний год, но пришлось оказаться здесь, на цепях в этом бетонном кубе. И даже нагота стала тебе привычной. Никакого стыда больше не существовало. Только цепи казались невыносимыми. Вероятно, где-то в мае, если верить твоему личному подсчету, но, возможно, и несколько раньше, произошло весьма странное событие. На твоем будильнике была половина третьего. Тарантул спустился к тебе. Он сел в свое кресло, как обычно, и принялся наблюдать за тем, как ты рисуешь. Потом он вдруг поднялся и подошел к тебе. Чтобы оказаться вровень с ним и посмотреть ему в глаза, тебе пришлось выпрямиться. Два ваших лица почти соприкасались. Тебе хорошо были видны его синие глаза, подвижные, цепкие, на холодном, непроницаемом лице. Тарантул поднял руку и положил ее тебе на плечо. Дрожащие пальцы поднялись выше, вдоль шеи. Он стал ощупывать твои щеки, нос, осторожно нажимая на кожу. Твое сердце колотилось все сильнее. Его горячая рука вновь спустилась, провела по твоей груди, затем осторожно и ловко пробежалась по бокам, животу. Он ощупывал твои мышцы, гладкую, лишенную растительности кожу. Ты совершенно неправильно истолковал смысл его движений. Твоя рука тоже осторожно заскользила по его лицу, лаская его. Сжав зубы, Тарантул резко дал тебе пощечину. Он приказал тебе повернуться, и его методическое обследование продолжалось еще довольно долго. Когда все было закончено, тебе было позволено сесть, щека еще горела от полученного удара. Он, смеясь, наклонил голову и запустил руку тебе в волосы. Твои губы растянулись в улыбке. Тарантул вышел. Твои мысли путались, тебе не удавалось понять смысл этого нового вида контакта, настоящей революции в ваших отношениях. Но это мыслительное усилие было мучительно, оно могло бы вызвать расход интеллектуальной энергии, которой и так давно уже не было. Пальцы вновь взялись за карандаш, в голове было пусто. II Алекс наконец оставил в покое свой пазл. Он вышел в сад и принялся вырезать из куска дерева, это был корень оливы. Нож легко входил в сухую древесину, высвобождая постепенно, слой за слоем, нескладную фигурку, которая вырисовывалась все отчетливее, становясь похожей на очертания женского тела. Алекс надел соломенную шляпу с большими полями, чтобы защититься от солнца. С банкой пива в руке он забывал о своей ране, поглощенный этой кропотливой работой. Впервые за долгое время Алекс чувствовал, что напряжение наконец отпустило его. Телефонный звонок заставил его резко подскочить. Он едва не порезался о кончик своего ножа, уронил оливковый корень и прислушался, оцепенев от ужаса. Звонок не умолкал. Не веря собственным ушам, Алекс подбежал к домику и остановился, не решаясь поднять телефонную трубку: кто мог знать, что он здесь? Он сжал в руке револьвер, тот самый кольт, который взял у полицейского после того, как прикончил его. Это оружие было более совершенным, чем то, каким он обладал до сих пор… Дрожащими руками он снял трубку. Может быть, это какой-нибудь местный коммерсант, служащий телефонного узла, что-нибудь совершено безобидное, или, еще лучше, просто ошиблись номером? После долгих колебаний он все-таки поднял трубку и сразу же узнал голос. Это был экс-легионер, у которого он какое-то время отсиживался после нападения на отделение банка «Креди Агриколь». В обмен на кругленькую сумму этот тип пытался даже заняться лечением Алекса. Вытаскивать пулю было не нужно, к счастью, она, пройдя четырехглавую мышцу бедра, вышла сама. Он снабжал раненого антибиотиками и перевязочным материалом. Он даже на скорую руку наложил шов: Алексу было очень больно, но бывший легионер уверил, что опыт позволяет ему обойтись без услуг профессионального врача. Тем более что у Алекса, разыскиваемого полицией, и выбора-то не было: о надлежащей консультации в каком-нибудь официальном медицинском учреждении не могло быть и речи. Разговор был кратким: хозяин этой хижины только что вляпался в какую-то темную историю с проституцией, и положенный в таких случаях обыск мог начаться если и не с минуты на минуту, то, во всяком случае, очень скоро. Алексу нужно было срочно убираться. Он сказал, что принял все к сведению, и поблагодарил за звонок. Собеседник повесил трубку. Алекс обернулся с кольтом в руке. Он клокотал от бешенства. Все начинается сначала: бегство, облавы, страх перед тюрьмой, волосы, встающие дыбом, стоит ему заметить форменную фуражку. Он наскоро побросал в рюкзак вещи, проверил деньги в сумке. Затем оделся, причем взял не собственную одежду, а полотняный костюм, найденный в шкафу. Он был ему немного великоват, но какое это имело значение? Под тканью повязка на бедре сбилась в комок. Хорошенько побрившись перед дорогой, он зашвырнул сумку в багажник машины. Несколько смен белья, туалетные принадлежности. Судя по всему, описание его машины вряд ли фигурировало в полицейском досье. Это был «ситроен», взятый напрокат на месяц приятелем-легионером, который уверил, что с этой стороны все в полном порядке. Спрятав кольт в «бардачок», Алекс тронулся с места, оставив ворота решетки, окружающей домик, широко открытыми. По дороге навстречу ему попалось семейство голландцев, возвращавшееся с пляжа. По автотрассе сновали машины туристов, и жандармы, сидевшие в засаде в придорожных кустах, выслеживали потенциальных нарушителей. По лицу Алекса катились крупные капли пота. Его фальшивые документы не выдержат сколько-нибудь серьезной проверки, поскольку фотография была размещена во всех полицейских бюллетенях и в картотеке разыскиваемых. Ему следовало немедленно вернуться в Париж. Там проще найти другое укрытие и переждать, пока полицейские угомонятся и его рана полностью закроется. Затем нужно будет найти способ скрыться из страны так, чтобы не сцапали на границе. Скрыться — и дальше куда? Алекс пока не знал… Он вспомнил разговоры, которые ему порой удавалось подслушать во время встреч с так называемыми «друзьями». Латинская Америка, вот, кажется, вполне надежное место. Но следовало опасаться всех и каждого. Его деньги могли ввести в искушение многих: ослабленный, раненый, перепуганный, ввязавшийся в авантюру, которая явно была ему не по силам, он смутно предчувствовал, что будущее могло быть не таким уж и безоблачным. Он приходил в ужас от одной лишь мысли о тюрьме. Тот день, когда Винсент затащил его во Дворец правосудия, чтобы они поприсутствовали на заседании с участием присяжных, оставил самые тягостные воспоминания, которые беспощадно преследовали его: при объявлении вердикта подсудимый выпрямился в клетке и, услышав, какое назначено наказание, издал долгий жалобный крик. Алекс до сих пор видел это лицо в кошмарных снах, лицо, искаженное болью и недоумением. Он поклялся, что если все-таки попадется, то последнюю пулю оставит себе. Он добрался до Парижа по обычным дорогам, избегая автострад и крупных магистралей, где в этот период всеобщих отпусков высока была вероятность наткнуться на посты республиканских отрядов безопасности. У него имелась лишь одна надежда: тот самый бывший легионер, ставший управляющим какой-то охранной конторы, который уже однажды помог ему после отчаянного побега с места преступления. Алекс не строил никаких иллюзий, спаситель помогал ему отнюдь не бескорыстно: он посматривал на деньги, но не слишком торопился их присвоить. Если Алексу удастся выпутаться, если окажется, что деньги можно будет пустить в оборот, тогда все возможно… Он прекрасно понимал, что Алекс был сейчас в его власти, от него зависело и его выздоровление, и отъезд за границу. Совершенно растерянный, не понимающий ничего в своей новой жизни, Алекс не станет пересекать границу вслепую, рискуя попасть прямо в лапы Интерпола. Он не имел выхода на международные каналы, предоставляющие необходимые гарантии безопасности. Он уже предвидел, что настанет момент, когда его наставник сообщит ему, сколько будет стоить исчезновение, надежные документы и место назначения, спокойное и надежное: без сомнения, это будет определенней — причем немаленький — процент добычи, захваченной при нападении на банк. Алекс испытывал жгучую ненависть ко всем этим людям, которые так комфортно себя чувствовали в своих костюмах хорошего покроя, элегантным, умеющим говорить с женщинами; он сам как был, так и остался деревенщиной, тупицей, которым легко манипулировать. Он остановился в небольшом домике в пригороде, в Ливри-Гарган, в одном из микрорайонов департамента Сена — Сен-Дени. После того как он там устроился, легионер приказал ему никуда не выходить; в распоряжении Алекса, как и там, в провансальской хижине, были набитый до отказа холодильник, кровать и телевизор. Он устроился со всеми возможными удобствами, заняв лишь одну комнату. Дома по соседству частью пустовали в ожидании жильцов или сдавались банковским служащим: они жили размеренной жизнью, рано утром вставали и возвращались с работы только вечером. Более того, по причине летних отпусков предместье почти обезлюдело, так бывало с начала августа. Алекс чувствовал себя свободно, отсутствие соседей действовало на него успокаивающе. Бывший легионер настаивал, чтобы он заперся и никуда не выходил. Сам он на несколько месяцев уехал за границу. Со своим протеже он должен был встретиться лишь по возвращении. Так что Алекс мог чувствовать себя спокойно до самого сентября. Телевизор, разогревание в микроволновке нехитрой еды, послеполуденный сон, пасьянс — других занятий у него не было. III Ришар Лафарг принимал представителя японской фармацевтической кампании, которая запустила в производство какой-то новый вид силикона, широко используемый в пластической хирургии при изготовлении протезов молочных желез. Он внимательно слушал этого мелкого служащего, расхваливавшего свою продукцию, которую, если верить его словам, было гораздо удобнее имплантировать, с ней легче было работать. В кабинете Лафарга — на столе и в шкафах — громоздились медицинские карты с отчетами об операциях, стены украшали фотографии, отражающие особо удачные случаи. Воодушевленный японец продолжал вещать. Раздался телефонный звонок, Ришар взял трубку. Его лицо омрачилось, голос задрожал. Он поблагодарил собеседника за звонок, затем извинился перед представителем фирмы, которого надлежало спровадить как можно быстрее. Они договорились о новой встрече, назавтра. Лафарг на ходу скинул халат и бросился к машине. За рулем его ждал Роже, но он отослал его домой и предпочел вести автомобиль сам. На высокой скорости он добрался до окружной дороги и свернул на автостраду, ведущую в Нормандию. Он мчался на самом пределе возможностей мотора, яростно сигналил, если какая-нибудь машина недостаточно быстро перестраивалась в правый ряд, когда он собирался ее обогнать. Чтобы добраться до психиатрической клиники, где находилась Вивиана, ему понадобилось менее трех часов. Оказавшись возле замка, он выскочил из машины, взбежал, перепрыгивая через две ступеньки, на высокое крыльцо и оттуда сразу в приемный покой. Медсестра ушла за психиатром, лечащим врачом Вивианы. В сопровождении врача Ришар поднялся в лифте и, пройдя немного по коридору, оказался перед дверью комнаты. Психиатр указал ему на плексигласовое окошко наверху. У Вивианы был кризис. Она разорвала халат и теперь, воя, билась в истерике, царапая ногтями тело, уже и без того покрытое кровоточащими рубцами. — И давно так? — выдохнул Ришар. — С утра… Мы ей уже вкололи транквилизаторы, скоро должно подействовать. — Не надо… нельзя ее оставлять в таком состоянии. Удвойте дозу… бедная девочка… Его руки заметно дрожали. Он оперся на дверь, приложил к ней лоб, кусая до крови верхнюю губу. — Вивиана, девочка моя… Вивиана… Откройте, я должен войти. — Не стоит этого делать: при виде постороннего она возбудится еще сильнее, — не разрешил психиатр. Вивиана, изнуренная приступом, тяжело дыша, скорчившись в углу комнаты, царапала лицо ногтями, остриженными, впрочем, очень коротко, из-под ногтей сочилась кровь. Ришар все-таки вошел, присел на кровать и очень тихо, почти шепотом, позвал Вивиану по имени. Она вновь стала выть, но не пошевелилась. Она тяжело дышала, безумные зрачки вращались, воздух со свистом проходил между сжатых зубов. Понемногу она успокаивалась, по-прежнему оставаясь в сознании. Дыхание выравнивалось, она больше не задыхалась. Лафарг смог взять ее на руки и уложить на постель. Сидя рядом, он держал ее за руку, осторожно гладил лоб, целовал щеки. Психиатр стоял у входа, держа руки в карманах халата. Он подошел к Ришару, прикоснулся к его плечу. — Идемте, — сказал он, — ее нужно оставить одну. Они спустились на первый этаж, вышли на улицу и некоторое время прохаживались бок о бок по дорожке парка. — Это ужасно, — бормотал Лафарг. — Да… Вам не следует приезжать так часто, толку от этого никакого, а вам лишние страдания. — Нет! Нужно… я должен приезжать! Психиатр покачал головой, отказываясь понимать, зачем Ришар настаивает на том, чтобы присутствовать при этом тягостном зрелище. — Да… — продолжал Лафарг, — я буду приходить! Каждый раз! Вы ведь будете предупреждать меня, будете? Голос надломился, он заплакал. Пожав руку врачу, он направился к машине. К себе домой, на виллу в Везине, Ришар ехал еще быстрее. Образ Вивианы преследовал его. Образ мертвого, оскверненного тела: кошмар, который терзал память… Вивиана! Все возвращалось: словно наяву, он услышал звериный вой, перекрывавший шум деревенского оркестра, появилась Вивиана, ее одежда была разорвана, по ногам текла кровь, в глазах уже поселилось безумие. Лина взяла выходной. Со второго этажа доносились звуки пианино. Он рассмеялся, приник губами к решетке домофона и, набрав в легкие побольше воздуха, прокричал: — Добрый вечер! Готовься, тебе предстоит меня развлекать! Акустические колонки, врезанные в перегородки спальни, мощно вибрировали. Он поставил звук на максимум. Шум был невыносимый. Ева подпрыгнула от неожиданности. Эта проклятая громкость оставалась единственным извращением Лафарга, к которому она так и не смогла привыкнуть. Когда он вошел, она, обмякнув, сидела за пианино, прижав ладони к ушам, еще болезненно гудевшим от резкого звука. Он стоял в дверном проеме, с широкой улыбкой на губах, держа в руке стакан со скотчем. Она в ужасе обернулась к нему. Она слишком хорошо знала, что означают эти кризисы, после которых он так перед ней появлялся: в течение года у Вивианы случилось три приступа, когда она пыталась нанести себе увечья. Ришар совершенно не мог этого выносить. Ему было необходимо облегчить свои страдания. Ева и нужна была ему лишь для того, чтобы выполнить эту миссию. — Живо давай собирайся, сука! Он протянул ей стакан скотча, затем, увидев, что она не решается его взять, схватил молодую женщину за волосы и резко запрокинул ее голову. Она вынуждена была залпом проглотить содержимое. Стиснув ее запястье, он выволок ее по лестнице на первый этаж, затем буквально втолкнул в машину. Было уже восемь вечера, когда они вошли в квартиру на улице Годо-де-Моруа. Пинком он толкнул ее на кровать. — Раздевайся, быстро! Она разделась. Он открыл шкаф и стал рыться в одежде, швыряя тряпки прямо на пол. Стоя перед ним, она тихо плакала. Он протянул ей кожаную юбку, блузку, сапоги. Она оделась. Он указал ей на телефонный аппарат. — Звони Варнеруа! Ева отшатнулась, не в силах сдержать отвращения, но взгляд Ришара не оставлял ей надежды на спасение; она послушно притянула к себе телефон и набрала номер. Варнеруа ответил почти сразу. Он тотчас же узнал голос Евы. Ришар стоял за ней, готовый нанести удар. — Ева, дорогая, — ворковал гнусавый голос в трубке, — вы оправились после нашей последней встречи? И вам нужны деньги? Как это мило с вашей стороны, что вы позвонили старику Варнеруа. Ева предложила встретиться. Он, обрадовавшись, заявил, что явится через полчаса. Варнеруа был сумасшедшим типом, которого Ева сняла как-то ночью на бульваре Капуцинов, в те времена, когда Ришар еще заставлял ее выходить на панель и заманивать клиентов. Вскоре их, то есть клиентов, оказалось достаточно, чтобы два раза в месяц, как того требовал Ришар, устраивать сеансы в квартире на Годо-де-Моруа. Они звонили сами, и Ришар мог выбирать тех, кто наилучшим образом соответствовал его цели: как можно больнее унизить молодую женщину. — Постарайся быть на высоте, — усмехнулся он. Он вышел, громко хлопнув дверью. Она знала, что теперь он будет следить за ней по ту сторону зеркала без амальгамы. То, что заставлял ее делать Варнеруа, исключало возможность более частых встреч, так что Ева звонила ему только в те вечера, когда у Вивианы случался кризис. Варнеруа прекрасно понимал, что должна испытывать к нему молодая женщина, и после того, как она несколько раз отказывала ему по телефону он смирился и согласился оставить свой номер, по которому Ева могла позвонить сама, когда оказывалась готова удовлетворить его каприз. Варнеруа явился в весьма игривом настроении. Это был маленький человечек с младенчески розовой кожей, с заметным брюшком, ухоженный и очень любезный. Он снял шляпу, аккуратно сложил пиджак и расцеловал Еву в обе щеки, затем открыл сумку, из которой извлек хлыст. Повинуясь просьбе Варнеруа, Ева исполнила несколько па какого-то нелепого танца. Щелкнул хлыст. Ришар но ту сторону зеркала хлопал в ладоши. Несколько раз он расхохотался, но почему-то на этот раз у него не возникло того ощущения, ради которого он все это затевал. Внезапно, почувствовав отвращение, он понял, что больше не в силах выносить это зрелище. Страдания Евы, которая полностью принадлежала ему, чью судьбу и саму жизнь определял он сам, вдруг вызвали в нем нестерпимую жалость. Смеющаяся физиономия Варнеруа оскорбила его настолько, что, не удержавшись на месте, он ворвался в соседнюю квартиру. Потрясенный этим вторжением, Варнеруа застыл с раскрытым ртом, подняв руку с хлыстом. Лафарг вырвал у него хлыст, схватил за шиворот и вытолкал в коридор. Ничего не понимая, безумец таращил глаза; онемев от удивления, он скатился по лестнице, не задавая вопросов и не потребовав назад уже уплаченные деньги. Ришар и Ева остались одни. Она в изнеможении упала на колени. Ришар помог ей подняться и помыться. Она натянула свитер и джинсы, которые были на ней, когда он застал ее играющей на пианино. Не говоря ни слова, он отвез ее обратно на виллу, помог раздеться и уложил на постель. Осторожными, ласкающими движениями он смазал ей раны мазью и приготовил горячий чай. Он прижимал ее к себе, поднося к губам чашку, из которой она пила маленькими глотками. Потом он поправил одеяло на ее груди, погладил по волосам. В чай было подмешано снотворное: она быстро заснула. Он покинул ее спальню, вышел в парк и направился туда, где виднелась вода. На синей глади спала пара лебедей; спрятав изогнутую шею под крыло, она, изнеженная и хрупкая, прильнула к сильному телу спутника. Какое-то время он любовался их спокойствием, завидуя этой безмятежности, которая словно смягчала и его страдания. Потом он заплакал. Он вырвал Еву из рук Варнеруа и понимал теперь, что эта жалость — он называл это жалостью — до основания разрушила его ненависть, безграничную, беспредельную ненависть. А между тем ненависть была единственным смыслом его жизни. Тарантул часто играл с тобой в шахматы. Он долго размышлял, прежде чем решиться и сделать какой-нибудь ход, возможность которого не приходила тебе в голову. Порой он импровизировал и предпринимал атаки, не заботясь о защите, таков был стиль его игры, импульсивной, но безошибочной. В один из дней он убрал цепи и вместо убогого ложа, на котором тебе до сих пор приходилось спать, поставил диван. Теперь тебе оказалось доступно счастье спать там, и можно было проводить целые дни, вытянувшись на шелковых подушках и наслаждаясь их мягкостью. Тяжелая дверь подвала по-прежнему оставалась крепко-накрепко заперта… Тарантул приносил тебе сласти, сигареты светлого табака, осведомился о твоих музыкальных вкусах. Ваши беседы протекали в игривом тоне. Этакая светская болтовня. Он подарил тебе видеомагнитофон и приносил кассеты с фильмами, которые вы смотрели с ним вместе. Он заваривал чай, готовил для тебя настои из трав, а когда чувствовал, что тебе становится грустно, открывал бутылку шампанского. Как только бокалы оказывались пусты, он наполнял их снова. Тебе больше не приходилось ходить без одежды: Тарантул подарил тебе вышитую шаль, замечательная вещь в нарядной упаковке. Твои тонкие пальцы разорвали бумагу, подарок доставил тебе огромное удовольствие. Закутавшись в шаль и свернувшись клубочком на подушках, можно было курить американские сигареты или сосать медовые леденцы в ожидании ежедневного визита Тарантула, который никогда не являлся без подарка. Казалось, его щедрость в отношении тебя не имеет пределов. Однажды дверь подвала открылась. Он с трудом толкал перед собой тележку на колесиках, на которой громоздилось что-то невероятно огромное. Он улыбался, разглядывая атласную бумагу, розовую ленту, букетик цветов… Заметив твое удивление, он напомнил, какое было число: двадцать второе июля. Да, твой плен длился уже десять месяцев. Тебе исполнился двадцать один год… При виде этого подарка невозможно было сдержать радость и возбуждение. Тарантул помог тебе разорвать ленту. По форме без труда удалось угадать: пианино, настоящий «Стенвей»! Огрубевшие пальцы стали слушаться не сразу, но все-таки тебе удалось что-то сыграть. Блестящим это исполнение назвать было нельзя, но на глазах показались слезы радости. И ты, ты, Винсент Моро, домашнее животное этого чудовища, ты, собачонка Тарантула, его обезьянка или попугайчик, ты, звереныш, которого он сломал, стал целовать ему руку, смеясь во весь рот. И тогда, во второй раз, он дал тебе пощечину. Алекс умирал от скуки в своем укрытии. Осовев от бесконечного сна, с опухшими глазами, он дни напролет проводил перед телевизором. Он предпочитал больше не думать о будущем и старался занять себя, чем только мог. Его теперешняя жизнь разительно отличалась от пребывания в провансальской хижине: он с маниакальной старательностью занимался хозяйством, мыл посуду. Все сияло невероятной чистотой. Он до блеска натирал паркет, чистил кастрюли и сковородки. Бедро уже почти не болело. Рана постепенно затягивалась, и, хотя шрам нестерпимо зудел и чесался, болезненных ощущений не было. Повязку заменил обыкновенный компресс. Алекс уже прожил здесь недели полторы, когда однажды вечером ему в голову пришла гениальная идея, или, во всяком случае, ему удалось убедить себя, что эта идея является таковой. Он смотрел по телевизору футбольный матч. Спорт никогда его особенно не интересовал, за исключением разве что карате. Единственной прессой, которую он обычно читал, были специализированные журналы по искусству боевых единоборств. Тем не менее он лениво следил за перемещениями мяча, который пинали игроки… Подремывая перед телевизором, он допивал вино. Когда матч закончился, ему было даже лень встать выключить телевизор. Следом шла какая-то медицинская программа с участием пластического хирурга. Ведущий комментировал репортаж о лифтинге, о лицевой хирургии. За репортажем последовало интервью с ведущим специалистом некой специализированной парижской клиники, профессором Лафаргом. Едва услышав несколько первых фраз, Алекс застыл, стараясь не пропустить ни единого слова. — Второй этап, — объяснял Лафарг, помогая себе набросками, — заключается в так называемом выскабливали, или абразии, надкостницы. Это очень важный этап. Его цель, как вы можете здесь наблюдать, состоит в том, чтобы надкостница стала плотно прилегать к глубоким слоям кожи, и только потом кожу можно сшивать. На экране мелькали фотографии до неузнаваемости изменившихся лиц пациентов, вылепленных заново, перекроенных, похорошевших. Это были просто другие люди. Алекс внимательно следил за объяснениями, раздражаясь оттого, что не мог понять значения некоторых терминов… Когда передача закончилась и пошли титры, Алекс записал имя врача — Лафарг — и название клиники, в которой тот работал. Фотография в паспорте, далеко не бескорыстная помощь приятеля-легионера, деньги, спрятанные на чердаке дома, — все это медленно, но верно складывалось в одну картину. Этот тип в телевизоре утверждал, что в операции по переделке носа ничего сложного нет, точно так же, как и в иссечении жировой ткани на некоторых участках лица. Морщины? Скальпель может стереть их, как резинкой! Алекс ринулся в ванную комнату, посмотрелся в зеркало. Он щупал свое лицо, горбинку на носу, слишком полные щеки, двойной подбородок… Все было так просто! Врач сказал, две недели — за две недели можно переделать лицо, стереть и вылепить заново! Нет, все было очень даже непросто: нужно было еще убедить хирурга прооперировать его, Алекса, преступника, которого разыскивает полиция… Найти способ давления, достаточно убедительный, чтобы заставить его молчать, провести операцию и позволить уйти, не предупредив полицию. Способ давления… Может быть, у этого самого Лафарга имеются жена, дети? Алекс смотрел, не отрываясь, на кусочек бумаги, на котором записал имя Ришара, название клиники… Чем больше он об этом размышлял, тем удачнее казалась его идея: если ему удастся изменить лицо до неузнаваемости, зависимость от легионера станет не такой сильной. Полиция будет отныне искать призрак, несуществующего Алекса Барни; пересечение границы перестанет быть такой уж невозможной задачей. Этой ночью Алекс не спал. На следующий день он поднялся рано на рассвете, коротко подстриг волосы, тщательно погладил костюм и рубашку, которые привез из провансальской хижины. «Ситроен» стоял в гараже… Тарантул был очарователен. Отныне его посещения стали гораздо более длинными. Он проносил тебе газеты, часто садился есть с тобой за одним столом. В подвале было достаточно жарко — стоял август, — и он поставил туда холодильник, в котором ежедневно обновлял запасы сока. После шали твой гардероб пополнился домашним халатом и тапочками. Осенью Тарантул начал делать тебе уколы. Он спустился к тебе со шприцем в руке. Он приказал тебе лечь на диван, обнажив ягодицы. Игла резко вонзилась в складку кожи пониже поясницы. Только что было видно полупрозрачную жидкость, слегка окрашенную розовым, в резервуаре шприца, и вот эта жидкость оказалась в тебе. Тарантул был очень осторожен и старался не делать тебе больно, но все равно после самой инъекции было довольно неприятно. Затем жидкость постепенно рассосалась в теле и боль прошла. Тебе не пришло в голову спрашивать Тарантула о том, что за лечение он предписал. Все твое время занимало рисование, игра на пианино, и эта активная творческая деятельность полностью поглощала тебя. Какое значение имели какие-то там уколы, Тарантул казался очень милым.. Прогресс в музицировании был очевиден. Восхищенный твоей игрой, Тарантул проводил многие часы в специализированных музыкальных магазинах в поисках нот для тебя. В подвале громоздились кипы учебников и книг по искусству, которые служши тебе образцами. Однажды тебе пришло в голову открыть ему его язвительное прозвище. Это случилось после одного обеда, когда он сидел за столом рядом с тобой. Шампанское слегка вскружило тебе голову. Твой заикающийся от смущения язык поведал ему об этой ошибке — это так и было преподнесено: «моя ошибка», — и он улыбнулся, прощая тебя. Инъекции стали постоянными. Но это было весьма незначительной неприятностью в твоей праздной жизни. На твое двадцатидвухлетие он принес и расставил в подвале мебель; прожектор исчез, вместо него появились лампы с мягким рассеянным светом под абажурами. К дивану прибавились кресла, низкий столик, пуфики. На полу появилось ковровое покрытие с плотным ворсом. Уже давно в углу подвала Тарантул установил душевую кабинку. Меблировку завершил походный рукомойник, а еще унитаз с механической очисткой. Тарантул, щадя твою стыдливость, позаботился даже о занавесочке. Подаренный им пеньюар пришелся как раз впору, а вот цвет банных полотенец тебе не понравился. Тарантул их поменял. Здесь, в наглухо запертом пространстве подвала, тебе снились особенные сны: простор, ветер. На стенах появлялись нарисованные твоей рукой окна в объемном изображении, полная иллюзия настоящих. На правой стене расцвел горный пейзаж, залитый солнцем и сверкающий белизной вечных снегов. Галоидный блик, направленный на вершины, окутывал слепящим светом этот фальшивый проем, ведущий в тот, внешний мир. Что касается левой стены, тебе пришло в голову обмазать бетон синей шпаклевкой, имитировавшей пенящиеся волны. А в глубине подвала красно-оранжевое полыхание сумерек наполняло твою душу гордостью, которую испытывает настоящий художник, когда картина особенно удалась. Кроме инъекций Тарантул заставлял тебя принимать многочисленные медикаменты: разноцветные желатиновые капсулы, безвкусные пастилки, микстуры. С коробочек и ампул были предварительно сорваны этикетки… Тарантул поинтересовался, не беспокоит ли тебя это. Но твое доверие к нему было так высоко, что оставалось просто пожать плечами. Тарантул погладил тебя по щеке. Тогда вдруг опять захотелось поцеловать его руку, прямо в углубление ладони. Он заметно напрягся, на какое-то мгновение у тебя даже мелькнула мысль, что он снова собирается ударить тебя, но вот черты его лица смягчились, и он просто отнял свою руку. Пришлось отвернуться, чтобы он не заметил слез радости, которые выступили в уголках твоих глаз. Твоя кожа была очень бледной, потому что не хватало солнечного света. Тогда в твоем подвале Тарантул установил скамейку, к которой была прикреплена специальная лампа; теперь можно было принимать солнечные ванны. Так приятно было видеть свое тело, которое постепенно становилось смуглым, как после загара на пляже, но не менее приятно было продемонстрировать эти наглядные изменения в цвете кожи твоему другу, который казался счастливым и не мог скрыть удовлетворения. Текли дни, недели, месяцы, на первый взгляд монотонные, но в действительности до краев наполненные разнообразными удовольствиями: игра на пианино и занятия рисованием наполняли тебя радостью. Какое бы то ни было сексуальное влечение совершенно исчезло. Это обстоятельство настолько смущало тебя, что однажды вопрос сам сорвался с губ. Тарантул уверил, что еда содержит вещества, дающие подобный эффект. Это сделано специально, добавил он, чтобы не беспокоить тебя, ведь тебе нельзя никого видеть, кроме него. Да… тебе это прекрасно было понятно. Он пообещал, что довольно скоро, к тому времени, когда ты выйдешь отсюда, в еду перестанут добавлять эти вещества и ты вновь сможешь испытывать желание. Ночью, лежа на диване в своем подвале, тебе случалось ласкать свой вялый член, но разочарование не шло ни в какое сравнение с радостью при мысли о том, что вскоре можно будет выйти отсюда. Тарантул это обещал, следовательно, тебе нечего было беспокоиться. Алекс с величайшей осторожностью ехал в сторону Парижа; он следил за тем, чтобы не совершить ни малейшего нарушения, — не хватало еще попасть в поле зрения дорожной полиции. Он даже подумал было о том, чтобы перемещаться на метро или в автобусе, но отбросил эту мысль: Лафарг, без сомнения, ездил на машине и, передвигаясь на общественном транспорте, было бы невозможно следить за ним. Алексу удалось припарковаться прямо напротив входа в клинику. Было еще очень рано. Алекс догадывался, конечно, что врач не приступает к своим обязанностям прямо на заре, но ему нужно было, что называется, заранее сориентироваться на местности, прощупать почву… На стене, прямо возле забранной решеткой двери, висел перечень всех служб и отделений, имевшихся в клинике. Имя Лафарга он нашел сразу же. Алексу пришлось довольно долго прогуливаться по улице, сжимая в кармане куртки рукоятку полицейского кольта. Затем он расположился на террасе какого-то кафе, откуда удобно было следить за входящим в клинику персоналом. Наконец около десяти часов в нескольких метрах от террасы, где поджидал Алекс, на красный свет остановилась какая-то машина; за рулем «мерседеса» сидел шофер. Алекс тотчас же узнал Лафарга, тот находился на заднем сиденье, читал газету. «Мерседес» немного помедлил у светофора, выжидая, когда сменился свет, затем въехал на аллею, ведущую к больничной парковке. Алекс увидел, как Лафарг выходит из машины. Шофер немного посидел в автомобиле, затем, поскольку было довольно тепло, тоже устроился на террасе кафе. Роже заказал кружку пива. Сегодня его хозяину предстояла важная операция, после которой он должен был сразу же покинуть отделение и отправиться в свою клинику в Булони, где должно было состояться собрание. На автомобиле Лафарга стоял номерной знак 78, это был департамент Ивлин. Алекс наизусть знал все номера департаментов; впрочем, в дни своего невольного отшельничества в провансальском домике он занимал себя тем, что вспоминал эти номера по порядку, начиная с 01, сам себе придумал игру: в газете говорилось, что женился какой-то старик восьмидесяти лет — 80? 80 — это департамент Сомма. Похоже, шофер не спешил. Опершись локтями на столик, он разгадывал кроссворд и, казалось, полностью был поглощен своим занятием, сидел, не отрывая взгляда от клеточек. Алекс заплатил официанту и направился в почтовое отделение, расположенное по соседству с клиникой. Отсюда входную дверь видно не было, но он подумал, что вряд ли эскулапу вздумается выйти в ближайшие четверть часа. Он стал листать телефонный справочник. Лафарг — фамилия довольно распространенная, их тут было несколько страниц. Лафарги с двумя «ф», с одной, с раздельным написанием, со слитным… Л-А-Ф-А-Р-Г с одним «ф» и написанное слитно встречалось несколько реже. Врачей Лафаргов было еще меньше. В департаменте 78 таких проживало трое; один из них в Сен-Жермен, второй в Плезир, третий в Везине. Нужный ему Лафарг, несомненно, был одним из них. Алекс выписал все три адреса. Возвратившись в кафе, он убедился, что шофер все еще сидит на террасе. Наступил полдень, официант накрывал столики к обеду. Похоже, он хорошо знал шофера, поскольку спросил его, будет ли тот обедать сегодня. Роже ответил отрицательно. Сегодня, закончив операцию, хозяин отправится в Булонь. В самом деле, вскоре появился хирург. Он сел в «мерседес», шофер занял место за рулем. Алекс последовал за ними. Они выехали из центра Парижа и направились в сторону Булони. Следить за автомобилем было не слишком сложно,(ведь Алекс приблизительно знал направление. Роже припарковался возле клиники и вновь засел за свой кроссворд. На клочке бумаги Алекс записал название улицы. На свою память он не надеялся. Ожидание оказалось долгим. Алекс мерил шагами соседний перекресток, стараясь не слишком бросаться в глаза. Затем, усевшись на скамейку в ближайшем сквере, он продолжал ждать, не отрывая взгляда от «мерседеса». Дверцу своей машины он запирать не стал, чтобы в случае внезапного появления врача можно было отправиться за ним без промедления. Собрание по обсуждению предстоящих в ближайшее время операций длилось чуть более часа. Ришар сидел, почти не раскрывая рта. Лицо было очень бледным, щеки ввалились. После того вечера с Варнеруа он действовал почти как автомат. Алекс вошел в табачную лавку, чтобы пополнить запас сигарет, когда Роже, заметив Лафарга в холле клиники, открыл заднюю дверцу «мерседеса». Алекс сел в свой «ситроен» и тронул с места, стараясь держаться на приличном расстоянии. Увидев, что автомобиль взял направление на Везине, он прекратил преследование. Не стоило маячить, тем более что адрес лежал у него в кармане. Выждав некоторое время, он отправился туда самостоятельно. Вилла Лафарга выглядела внушительно, она была окружена стеной, скрывавшей фасад. Алекс обошел дом со всех сторон и оглядел окрестности. Улица была пустынной. Задерживаться здесь не имело смысла. Он заметил, что ставни соседней виллы закрыты. В августе жители Везине покидали свои дома… Было уже четыре часа, и Алекс колебался. Он рассчитывал исследовать жилище хирурга в тот же вечер, но не мог придумать, чем пока заняться. За неимением лучшего варианта, он решил прогуляться в лесу Сен-Жермен, что находился поблизости. Он вернулся в Везине около девяти вечера и поставил свой «ситроен» на приличном расстоянии от улицы, на которой жил Лафарг. Смеркалось, но было еще хорошо видно. Он вскарабкался на стену, окружавшую соседнюю виллу, чтобы рассмотреть парк, в котором находился дом. Лафарга. Он уселся верхом на стену, почти полностью скрытый листвой каштана, ветки которого торчали во все стороны. Издали разглядеть его было невозможно, и, если бы на улице вдруг появились какие-нибудь прохожие, он мог бы полностью спрятаться в листве. Он хорошо видел парк, пруд, деревья, бассейн. Лафарг ужинал на террасе, в компании какой-то женщины. Алекс усмехнулся. Это уже кое-что, неплохая точка отсчета. Может быть, у них даже есть дети? Нет… они ужинали бы вместе с родителями. Или, возможно, они на каникулах. А может, это совсем маленькие дети и они уже спят? Лафаргу около сорока, и его дети, если они у него есть, должны уже достичь подросткового возраста… В десять часов, летним вечером вряд ли они были уже в постели. Впрочем, ни на первом этаже, ни на втором не светилось ни одно окно. Садовый фонарь освещал рассеянным светом, довольно слабым, стол, за которым ужинала супружеская пара. Вполне удовлетворенный наблюдением, Алекс покинул свой насест и спрыгнул на тротуар. Он поморщился: рана на бедре еще не зажила, и удар причинил боль. Он вернулся к своему «ситроену», решив дождаться полной темноты. Он нервно курил, зажигая новую сигарету от окурка предыдущей. Около половины одиннадцатого он вернулся к вилле. Улица по-прежнему была пуста. Где-то вдалеке просигналила машина. Он крался вдоль стены жилища Лaфарга. На углу он наткнулся на лежащий на тротуаре большой деревянный ящик с лопатами, граблями, другими инструментами работников муниципальной свалки. Он вскарабкался на него, подтянувшись, взобрался на стену, завис на руках, затем, рассчитав место падения, спрыгнул, приземлившись в парке. Присев на корточках в кустарнике, он выжидал: если в доме есть собака, она не замедлит возвестить о своем существовании. Лая не было… Медленно продвигаясь вдоль стены, он обводил внимательным взглядом ближайшие кусты. Он искал удобную точку опоры на внутренней части стены, чтобы можно было вскарабкаться на нее с другой стороны, из парка, когда придет пора возвращаться… На берегу пруда виднелся искусственный грот из бетона, служивший ночным укрытием для пары лебедей. Он был пристроен как раз возле самой стены и возвышался на целый метр. Алекс улыбнулся: вот и точка опоры. Теперь выбраться обратно на улицу было простой детской игрой. Успокоенный, он вошел в парк, обогнув бассейн. Лафарг уже вернулся в дом, вокруг виллы никого не было. В комнате на первом этаже сквозь закрытые ставни пробивался свет. Из окон вдруг донеслась негромкая музыка. Кто-то играл на фортепиано… Это была не пластинка: игра то прерывалась, то возобновлялась вновь. На другой стороне дома светились еще несколько окон. Алекс проскользнул вдоль стены под прикрытием увивающего фасад плюща: опершись на балюстраду первого этажа, Лафарг стоял, глядя на небо. Алекс затаил дыхание. Так прошло довольно много времени, и наконец врач закрыл окно. Алекс долго стоял в нерешительности: рискнуть и проникнуть в дом сейчас или лучше подождать? Да, надо произвести разведку на местности, хотя бы приблизительно, чтобы знать, куда идти, когда он вернется в следующий раз с определенной целью: похитить жену хирурга. Дом был огромным, и во всех окнах второго этажа горел свет. Должно быть, у Лафарга была своя спальня, у его жены своя. Алекс сталкивался с подобным: эти буржуа не спят вместе! Сжимая в руке кольт, он поднялся на крыльцо, повернул ручку двери; она подалась сразу же. Он осторожно толкнул створку. Он сделал шаг вперед. Большая комната слева, еще одна справа, они разделены лестницей… Спальня жены находилась справа. Буржуазия поднимается довольно поздно. Должно быть, эта девка по утрам долго валяется в постели. Алексу нужно было только дождаться, пока уедет Лафарг, и схватить ее, еще сонную. Он бесшумно закрыл за собой дверь. Осторожно пробежав до пруда, он взобрался на крышу грота и перелез через стену. Все прошло как нельзя лучше. Большими шагами он направился к машине. Да нет же! Все не так уж безоблачно: Роже, шофер, действительно неотлучно находился при Лафарге, но, возможно, имеется еще и горничная? Какая-нибудь прислуга придет убирать в доме, не хватало еще напороться на нее! Алекс ехал к окружной дороге, по-прежнему стараясь как можно внимательнее соблюдать правила движения. Была уже полночь, когда он наконец остановил машину у своего дома в Ливри-Гарган. Назавтра рано утром он вернулся в Beзине. Снедаемый беспокойством, он наблюдал за домом Лафарга, боясь увидеть, как в дом входит какая-нибудь прислуга. Жену Лафарга следовало захватить без свидетелей: хирург непременно уступит шантажу — или переделываешь мне физиономию, или я прикончу твою жену, — но если объявится свидетель похищения, какой-нибудь холуй или садовник, все равно кто, он тут же предупредит полицию, и тогда прекрасный план Алекса полетит к черту! Алексу везло. У Лафарга действительно имелась горничная, но за два дня до этого Лина отправилась в отпуск. Из пяти недель, которые ей ежегодно давал врач, три она брала летом, чтобы съездить к сестре в Морван, и две зимой. За все утро никто из посторонних в доме Лафарга не объявился. Почти успокоенный, Алекс направился в Париж. Он намеревался проверить расписание хирурга. Может быть, он работает не каждый день? Если он берет дополнительный выходной на неделе, об этом следовало узнать незамедлительно! Алекс рассчитывал навести справки в секретариате его отделения, используя какой-нибудь подходящий предлог. Как всегда, шофер ожидал своего хозяина на террасе кафе, напротив клиники. Чувствуя сильную жажду, Алекс заказал кружку пива за стойкой и собирался уже было насладиться напитком, когда вдруг увидел, что Роже поспешно поднимается со своего места. Лафарг со стоянки окликал своего шофера. Они быстро о чем-то переговорили, после чего Роже протянул хирургу ключи от «мерседеса», а сам, недовольно бурча себе под нос, направился к ближайшей станции метро. Алекс уже сидел за рулем своего «ситроена». Лафарг ехал с сумасшедшей скоростью. На этот раз он направлялся не в сторону Булони. Встревоженный, Алекс увидел, что он сворачивает к окружной дороге, намереваясь ехать по автостраде. Перспектива длительного преследования не слишком его вдохновляла. Не теряя из виду задних фар «мерседеса», он размышлял… У Лафарга все-таки есть дети, думал он. В самом деле, сейчас у них каникулы, он только что получил плохие известия, может, один из них заболел и он едет к нему? Почему он выскочил из конторы раньше обычного и даже отпустил своего холуя? Может, у этого негодяя есть любовница? Ну да, вполне может быть… Любовница, к которой он едет вот так, среди бела дня? Что это еще за дела? Лафарг спешил, лавируя между автомобилями. Алекс следовал за ним, обливаясь холодным потом при одной мысли о возможном контроле дорожной полиции, например на очередном пункте оплаты… Наконец «мерседес» выехал с автострады. Теперь перед ним стелилась извилистая региональная дорога, что, впрочем, не заставило его сбросить скорость. Алекс уже готов был прекратить преследование из страха, что Лафарг вот-вот его обнаружит, но тот даже не смотрел в зеркало заднего вида. У Вивианы снова случился кризис: психиатр вызвал его, как и обещал. Ришар прекрасно знал, что означает этот визит — уже второй за неделю — к его дочери… Этим вечером, когда он вернется в Везине, то не станет требовать у Евы, чтобы она звонила Варнеруа… После того что произошло, это стало невозможным! Тогда как же он сможет утешиться? «Мерседес» припарковался у входа в замок. Скромная табличка возвещала о том, что перед ними — институт психиатрии. Алекс в недоумении почесал затылок. Не дожидаясь санитара, Ришар сам добрался до комнаты Вивианы. Его ожидало уже знакомое зрелище: дочь вновь была во власти лихорадочного возбуждения, она билась в истерике, топала ногами, пыталась себя расцарапать. Он даже не стал входить в комнату. Прижавшись лицом к окошку в верхней части двери, он молча глотал слезы. Неслышно подошел психиатр, предупрежденный о его приходе. Он помог Лафаргу спуститься на первый этаж. Они уединились в кабинете. — Я больше не стану приходить, — произнес Лафарг, — Это слишком тяжело. Это невыносимо, вы понимаете меня? — Понимаю… — Ей ничего не нужно? Белье… Ну, я не знаю… — Что, по-вашему, ей может быть нужно? Возьмите себя в руки, господин Лафарг. Постарайтесь уяснить себе: ваша дочь никогда не выйдет из этого состояния. Не считайте меня бесчувственным, просто примите это как данность. Это животное существование ей придется влачить долго, время от времени будут случаться кризисы, такие, какой мы только что наблюдали. Мы можем давать ей успокоительное, колоть нейролептики, но, в сущности, ничего серьезного мы сделать не можем, и вы прекрасно это понимаете: психиатрия это не хирургия. Мы не можем изменить внутренний облик. Мы не располагаем терапевтическими инструментами, столь же точными, как ваши… Ришар постепенно успокаивался. Он постарался взять себя в руки, обрел свою обычную сдержанность. — Да… Конечно, вы правы. — Я… мне нужно получить ваше согласие: позвольте больше не предупреждать вас, когда Вивиана… — Да, — не дал ему договорить Ришар, — не зовите меня… Он поднялся, попрощался с врачом и, спустившись с крыльца, сел за руль своей машины. Алекс видел, как он выезжает из парка. Преследовать его на этот раз он не стал. Девяносто девять процентов было за то, что Лафарг отправится либо в Везине, либо в Булонь, либо в клинику. Обедать Алекс уехал в соседнюю деревню. Площадь была загромождена деталями каруселей, которые собирали рабочие, вскоре должна была состояться ярмарка. Он размышлял. Кто мог жить там, у черта на куличках, в сумасшедшем доме? Если это был его ребенок, должно быть, Лафарг очень его любит, раз сорвался с работы и поехал к нему вот так, по первому же зову. Внезапно Алекс решился, оттолкнул свою тарелку, где оставалась сочащаяся маслом жареная картошка, попросил счет. Купив большой букет цветов, коробку конфет, он отправился в психиатрическую клинику. В регистратуре его встретила медсестра. — Вы хотите посетить больного? — спросила она. — Ну… да. — Фамилия? — Лафарг. — Лафарг? Увидев удивленное лицо медсестры, Алекс решил, что совершил какую-то оплошность. А что, если эта медсестра из психиатрической клиники любовница Лафарга? — Но… вы ведь раньше не навещали Вивиану? — Нет, я в первый раз… Я родственник. Медсестра рассматривала его с нескрываемым удивлением. Какое-то мгновение она колебалась. — Сегодня к ней нельзя. Она плохо себя чувствует. Разве господин Лафарг вас не предупреждал? — Нет, наверное… вообще-то мы договаривались, что я сегодня приду, я уже давно говорил. — Ничего не понимаю… странно, отец Вивианы был здесь меньше часа назад… — Он не предупреждал меня: я выехал сегодня рано утром. Медсестра недоуменно пожала плечами. Она взяла у него цветы и конфеты, положила на свой стол. Я отдам ей позже, сегодня это не имеет смысла. Пойдемте, я провожу вас. Они направились к лифту. Алекс следовал за ней, болтая пустыми руками. Подойдя к нужной комнате, она указала ему на окно. При виде Вивианы, Алекс едва сдержал крик. Она жалась в углу, неотрывно глядя на дверь безумными глазами. — Я не могу позволить вам войти… Вы понимаете? Алекс понимал. Его ладони были мокрыми, к горлу подступала дурнота. Он вновь заставил себя взглянуть на сумасшедшую и подумал, что, кажется, где-то ее уже видел. Но конечно же, это ему просто показалось. Он поспешил покинуть психиатрическую клинику. Даже если Лафарг обожает эту дурочку, он никогда не сможет ее похитить. Это означало бы тотчас же оказаться в лапах копов. И потом, как это сделать? Взять замок приступом? Как открыть клетку? Нет… Заложницей будет жена Лафарга. Осторожно ведя машину, он ехал в сторону парижского округа. Когда он наконец достиг своего убежища в Ливри-Гарган, было уже довольно поздно. На следующее утро он вновь занял свой наблюдательный пост у виллы Лафарга. Он был напряжен и встревожен, но страха не было. Всю ночь напролет он обдумывал свой план, представлял в воображении последствия преображения внешности. Роже появился ровно в восемь, один, пешком, с неизменной спортивной газетой под мышкой. Автомобиль Алекса был припаркован метрах в пятидесяти от решетки ворот. Он знал, что ему придется подождать еще: Лафарг имел привычку появляться в клинике не раньше десяти. Около половины десятого около решетки остановился «мерседес». Роже вышел из машины, чтобы открыть ворота, вывел автомобиль, вновь остановился, чтобы с грохотом закрыть решетку. Видя, как удаляется «мерседес» с сидящим в нем Лафаргом, Алекс с облегчением вздохнул. Хорошо бы, удалось захватить девицу, пока она еще спит. Необходимо было действовать без промедления. В течение предыдущих дней Алекс не видел никаких слуг, но никогда нельзя быть уверенным до конца… Он завел машину и остановился прямо у входа в виллу Лафарга. Взявшись за скобу замка, он нажал на нее и с самым естественным видом вошел в парк. Он шел прямо к дому, держа руку в кармане, крепко обхватив пальцами рукоятку кольта. Ставни квартиры справа были закрыты, и Алекс удивился, заметив то, что ускользало от его внимания прежде: закрыты они были снаружи, как будто специально заколочены. И тем не менее именно оттуда накануне прорывался свет, оттуда доносились звуки пианино. Пожав в недоумении плечами, он продолжил свои исследования. Он уже один раз полностью обошел виллу по кругу и теперь стоял прямо напротив крыльца. Сделав глубокий вздох, он потянул на себя дверь. Первый этаж был таким же, каким он увидел его накануне вечером: просторная гостиная, кабинет-библиотека, а в центре — лестница, которая вела на второй этаж. Он поднимался по ступеням, стараясь сдерживать дыхание, крепко сжимая в руке кольт. По ту сторону двери кто-то тихонько напевал, и эта дверь была заперта на три солидных замка. Алекс не верил собственным глазам: должно быть, хирург с ума сошел — запирать собственную жену! Или нет, наверное, она настоящая шлюха, у него имеются основания ей не доверять… Стараясь действовать как можно осторожнее, он попытался открыть первый замок. Женщина продолжала напевать. Второй замок… Третий. А если дверь еще и заперта на ключ? С бьющимся сердцем он отодвинул последнюю задвижку. Дверь медленно открылась, петли даже не заскрипели. Девица, сидя перед зеркалом, сосредоточенно красилась. Алекс вжался в стену, стараясь, чтобы в зеркале не появилось его отражения. Она сидела спиной к нему, обнаженная, полностью поглощенная своим занятием. Она была очень красива, с тонкой талией, ее ягодицы, расплющенные сиденьем стула, казались крепкими и мускулистыми. Алекс наклонился, чтобы положить кольт на пол, на ковровое покрытие, и одним прыжком бросился на нее, опустив кулак на склоненный затылок. Он умело рассчитал силы. В Мо, когда он работал вышибалой в ночном заведении, там частенько случались скандалы. Он довольно ловко умел утихомирить зачинщиков. Хватало одного резкого удара по голове, и оставалось лишь выволочь неугомонного весельчака на тротуар. Она неподвижно лежала на полу. Алекс, испугавшись, что не рассчитал силы, наклонился, чтобы проверить пульс, ему захотелось погладить ее, но это был не самый подходящий момент. Он спустился по лестнице. В баре он нашел начатую бутылку скотча и прямо из горла отпил изрядный глоток. Он вышел за ворота виллы, широко распахнул решетку и, сдерживаясь, чтобы не побежать со всех ног, дошел до своего автомобиля и завел мотор. Он заехал в парк и там остановился, прямо перед крыльцом виллы. Он бросился в комнату. Женщина по-прежнему лежала неподвижно. Он тщательно связал ее веревкой, которую достал из багажника своего «ситроена», и, прежде чем завернуть неподвижное тело в покрывало, заклеил рот пленницы лейкопластырем. Он взвалил ее на плечо, спустился по лестнице, осторожно ставя ноги на ступени, и запер ее в багажнике. Он вновь отпил из бутылки и поставил ее, уже пустую, на землю. Устроившись за рулем, он завел мотор. На улице какая-то пожилая пара выгуливала свою собачонку, но они не обратили на него никакого внимания. Он поехал по направлению к Парижу, пересек его с запада на восток и добрался до Ливри-Гаргана. Он внимательно всматривался в зеркало заднего вида: никто его не преследовал. Добравшись до дома, он открыл багажник и перенес госпожу Лафарг, по-прежнему завернутую в покрывало, в подвал. Для большей надежности он привязал веревку к противоугонному устройству мотоцикла, толстой цепи в пластмассовой оболочке, обмотав ее вокруг водопроводной трубы. Он погасил свет и покинул подвал, но вернулся туда некоторое время спустя с кастрюлей, наполненной ледяной водой, которую вылил на голову женщины. Очнувшись, она стала судорожно биться и метаться, но движения были стеснены веревками. С заклеенным ртом кричать она не могла, но громко стонала. Алекс усмехался в темноте. Она не видела его лица и не сможет его описать, когда он ее освободит. Если, конечно, он ее освободит. Ведь, в конце концов, хирург будет знать его новое лицо. И сможет дать его описание, когда операция закончится. Лафарг сможет описать внешность Алекса. Алекса, который убил полицейского и похитил жену профессора Лафарга! Ну что ж, подумал Алекс, сейчас главное — заставить этого типа сделать операцию, а там видно будет. Затем, разумеется, придется убить и Лафарга, и его жену. Он поднялся к себе в комнату, счастливый оттого, что первая часть его плана была осуществлена вполне успешно. Теперь следовало дождаться вечера, возвращения Лафарга в Везине, пусть он увидит, что его жена похищена, тогда можно будет с ним встретиться и предложить сделку. Рисковать нельзя, играть нужно осторожно. Эти свиньи узнают, кто такой Алекс! Он налил себе стакан вина, выпил залпом, причмокнул от удовольствия. И к тому же эта девчонка, потом можно будет с ней поразвлечься, а? Почему бы и нет? Так сказать, соединить приятное с полезным… Часть третья ЖЕРТВА I Терпение, повторял он про себя, сначала займемся Лафаргом, а потом можно подумать и об остальном. Это ужасно! Все начинается снова… Ты ничего не понимаешь, или нет, напротив, понимаешь слишком хорошо: на этот раз Тарантул убьет тебя! Вот уже три дня, как он не разговаривает с тобой. Он приносит тебе еду в комнату, но избегает даже смотреть на тебя… Когда он ворвался в комнату, чтобы остановить этого психа Варнеруа, его занесенную над тобой руку с хлыстом, ты не могла прийти в себя от изумления. Он впервые дал слабину, впервые позволил себе жалость. Вернувшись в Везине, он был сама нежность, он так сочувствовал твоим страданиям. Он смазал твои раны мазью, и глаза его были полны слез. Ты не могла прийти в себя от изумления. Этим утром он, как всегда, отправился в клинику, тебе хорошо были слышны все его передвижения. Но он вдруг вернулся без предупреждения, набросился на тебя, оглушил, и вот ты вновь стала пленницей, сидишь в темноте, в каком-то подвале. Ад возвращается, как тогда, четыре года назад, после того как он захватил тебя в лесу. Он убьет тебя, этот сумасшедший Тарантул, он совсем спятил. Ну да, у Вивианы опять кризис, он ездил к ней в Нормандию, и он не вынес всего этого. Ему уже недостаточно просто заставлять тебя заниматься проституцией. Что он придумает на этот раз? Но ведь в последние месяцы он очень изменился. Стал не таким злобным. Конечно, он по-прежнему орал в свой проклятый интерфон, чтобы застать тебя врасплох. В конце концов, может, так оно и лучше — умереть? Тебе никогда не хватало смелости покончить с собой. Он подавил в тебе всякую тягу к сопротивлению. Ты стал его вещью! Ты стала его вещью! Тебя больше не существует! Тебя порой посещала мысль о спасении, но куда тебе было идти в таком виде? Встретиться с матерью, с друзьями? С Алексом? Кто может узнать тебя? Тарантул добился своей цели… Он навсегда привязал тебя к себе. Ты надеешься, что это «навсегда» все-таки скоро кончится. Пусть все кончится, пусть он перестанет тобой манипулировать! Он так крепко завязал веревку, невозможно даже пошевелиться. Бетон погреба царапает твою кожу. Веревка натирает груди, она так сильно их сдавливает. Они болезненно ноют. Твои груди… Твои груди… Он так заботился о том, чтобы они выросли. Они стали набухать вскоре после начала курса уколов. Вначале это не слишком тебя беспокоило, появление этих жировых отложений можно было объяснить праздностью и отсутствием физической активности. Но во время своих посещений Тарантул внимательно ощупывал твою грудь и качал головой. Теперь не осталось никаких сомнений. Твои глаза с ужасом смотрели, как грудь набухает, принимает форму. Эти изменения молочных желез становились заметнее день ото дня, в то время как член по-прежнему оставался безнадежно вялым. Невозможно было сдержать слезы. Тарантул успокаивал тебя: все идет хорошо. Может быть, тебе чего-нибудь не хватает? Что может он тебе подарить из того, чего у тебя еще нет? Он был таким милым, таким предупредительным. В конце концов слезы иссякли. Чтобы забыться, приходилось проводить долгие часы за пианино, за альбомом для рисования. Ничего не менялось, Тарантул приходил все чаще. Это было смешно. Вы знали друг друга уже два года, он подавил твою стыдливость; в начале твоего заключения тебе случалось справлять перед ним нужду, но вот эти набухшие бугорки хотелось спрятать. Тебе постоянно приходилось переделывать халат, чтобы уменьшить вырез декольте. Тарантул заставил тебя примерить бюстгальтер. Это было не так уж и нужно: твои груди, маленькие, твердые, прекрасно могли без него обойтись. Но с ним было и вправду лучше. Лифчик, корсаж: так тебе было удобнее. Постепенно тебе удалось привыкнуть к своему новому телу, оно стало тебе родным, как прежде стали привычными цепи, этот подвал, уколы. И потом, что толку ломать голову, все равно ничего нельзя изменить. А еще твои волосы… Поначалу Тарантул их стриг. Затем позволил им отрастать. Возможно, это было действие уколов, желатиновых капсул, пилюль? Они становились длинными и пышными. Тарантул давал тебе шампуни, средства для укладки. Уход за ними стал доставлять тебе удовольствие. Можно было пробовать различные прически, шиньон, хвост, тебе пришло в голову их завить, с тех пор это вошло в привычку. Он убьет тебя. В подвале очень жарко, вот опять, как когда-то давно, невыносимо хочется пить… Только что он окатил тебя ледяной водой, но напиться тебе не удалось. Ты ждешь смерти; больше ничего не имеет значения. Ты вспоминаешь лицей, деревню и девиц, девиц. И своего приятеля Алекса. Никого из них ты больше не увидишь, ты вообще больше никогда никого и ничего не увидишь. Ты привык к одиночеству: твоим единственным спутником стал Тарантул. Временами тебя вдруг охватывала ностальгия, случались приступы депрессии. Он давал тебе успокоительное, осыпал подарками, сволочь, и все для того, чтобы приволочь тебя сюда… Чего он ждет? Должно быть, в этом и состоит особая жестокость, удовольствие от томительного ожидания, подготовка убийства как постановка спектакля: выходы, мизансцены. Интересно, он убьет тебя сам или отдаст в руки какого-нибудь Варнеруа? Нет! Он больше не может выносить, что другие тебя трогают, приближаются к тебе, тебе это стало ясно, когда он ударил этого ненормального Варнеруа! Он делал тебе больно своим хлыстом. Может быть, в этом есть какая-то твоя вина? В последнее время тебе случалось иногда насмехаться над ним… Когда он входил в комнату, а ты сидела за пианино, твои пальцы наигрывали «The Man I Love», мелодию, которую он ненавидит. Или, что еще хуже, тебе случалось его провоцировать. Вот уже много лет он живет один. Может, у него была любовница? Нет… он не способен на любовь. Тебе приходилось замечать смущение, которое охватывало его, когда он видел тебя обнаженной. Ты уверена, что он хочет тебя, но ему противно тебя касаться, он испытывает отвращение, это естественно, его можно понять. Но он все равно желал тебя. Ты все время оставалась голой в своей комнате, однажды ты повернулась к нему, когда сидела на крутящемся табурете перед пианино, бесстыдно раздвинула ноги. Его кадык дернулся, он покраснел. От этого он свихнулся еще сильнее: желать тебя после всего, что он с тобой сделал. Желать тебя вопреки тому, кто ты есть! Сколько времени собирается он гноить тебя в этом подвале? В первый раз, после той погони в лесу, он оставил тебя одну, в полной темноте, на целую неделю. На неделю! Потом он тебе сам об этом сказал. Да, если бы тебе не пришло в голову так играть с его желаниями, может быть, он и не стал бы тебе сегодня мстить? Да нет же, думать так — это просто абсурд… Это все из-за Вивианы, Вивианы, которая вот уже четыре года находится в психиатрической клинике…. Чем больше проходит времени, тем больше становится очевидным, что она неизлечима… А он все не может осознать это. Он не желает смириться с тем, что это жалкое существо — его дочь. Сколько ей теперь лет? Тогда ей было шестнадцать, теперь двадцать. А тебе было двадцать, а сейчас двадцать четыре… Умереть в двадцать четыре года — это несправедливо. Умереть? Но ведь ты уже умер, два года назад. Винсент умер два года назад. А тот призрак, который его пережил, — он никто. Это и в самом деле всего лишь призрак, но он может еще страдать, и страдания эти продлятся до бесконечности. Ты больше не хочешь, чтобы он манипулировал тобой, вот нужное слово, ты устал от его мерзостей, от его гнусных делишек. Тебе еще предстоит страдать. Бог знает, на какие уловки он еще способен! Он просто профессионал пыток, и он тебе это доказал. Ты дрожишь, тебе хочется курить. Тебе не хватает опиума, вчера он тебе его давал, и ты взял. Эта минута, когда по вечерам он приходит к тебе, готовит трубку, одно из самых больших твоих удовольствий. В первый раз было противно, тебя даже вырвало. Но он настаивал. Это было в тот самый день, когда перед тобой со всей очевидностью встал факт: твои груди росли! Он застал тебя, когда ты плакал один в подвале. Чтобы тебя утешить, он подарил тебе новый диск. Не в силах говорить от рыданий, ты показал ему свою грудь. Он вышел, но вернулся буквально через несколько минут, неся необходимое: трубку, маленькие шарики. Подарок, начиненный отравой. Тарантул — это ядовитый паук, у которого много видов яда. Ты позволил себя убедить и через какое-то время уже сам просил наркотик, если ему вдруг случалось пропустить ежедневный ритуал. Твое первоначальное отвращение давно забылось. Однажды, выкурив трубку, ты заснул в его объятиях. Ты выдыхал последние облачка опиумного дыма, сидя рядом на софе, он прижимал тебя к себе. Он машинально гладил твою щеку. Его рука ласкала гладкую кожу. Сам того не желая, ты в определенном смысле облегчил ему задачу: у тебя никогда не росла борода. Когда вы с Алексом были еще детьми, вы с нетерпением поджидали, когда над верхней губой станут расти волоски, появится хоть какой-нибудь пушок. Довольно скоро у Алекса начали пробиваться усы, сначала реденькие, потом все более обильные и густые. А твоя кожа оставалась младенчески гладкой. Что ж, для Тарантула одной заботой меньше. Но, как он тебе сказал, это не имело никакого значения. В любом случае благодаря инъекциям эстрогенов растительность на лице исчезла бы. Но ты так злился оттого, что получалось, будто ты помог ему, со своей смазливой девчоночьей мордашкой, как говорил Алекс… Твое стройное тело с хрупкими запястьями и лодыжками сводило с ума Тарантула. Однажды вечером он даже спросил тебя: может, ты тоже гомосексуалист? Тебе было непонятно, что означает это «тоже». Нет, гомиком ты не был. Не то чтобы вообще не возникало искушения, но по-настоящему ты никогда не пробовал. Тарантул тоже не был голубым, как ты поначалу решил. Тебе пришло такое в голову в тот первый день, когда он щупал тебя. Ты перепутал осмотр и ощупывание. Вспомни, тогда, в самом начале, ты был еще привязан. Ты робко протянул к нему руку. И он отхлестал тебя по щекам. Тогда ты не мог прийти в себя от изумления. А зачем вообще он захватил тебя, разве не для того, чтобы использовать как сексуальную игрушку? Это было единственное объяснение его поведению, которое пришло тебе в голову… Грязный педик, гнусный маньяк, ему нужно было заполучить хорошенького мальчика в безраздельное пользование. При этой мысли тебя охватило бешенство, но потом ты сказал себе: ничего, я сыграю с ним в эту игру, пусть делает, что ему вздумается, в один прекрасный день я все равно сбегу, потом вернусь с Алексом, и мы разорвем ему глотку! Но тебе пришлось играть совсем в другую игру, и против твоей воли. Ту, правила в которой устанавливал Тарантул: сколько выпало очков, на то количество клеток и передвигается фишка, а все в целом представляло собой лестницу, ведущую вниз… Клетка/страдание, клетка/подарок, клетка/уколы, клетка/пианино… Клетка/Винсент, клетка/Ева. Вторая половина дня выдалась для Лафарга утомительной: многочасовая операция, ребенок с обожженными лицом и шеей, нужно было пересадить кожу, тщательно нарезанную на лоскуты. У выхода из клиники он отпустил Роже и вернулся в Везине один, по пути остановившись у цветочного магазина, в котором заказал великолепный букет. Когда он увидел, что вход на второй этаж открыт, а на двери в квартиру Евы отодвинуты задвижки, то отшвырнул цветы и, взбешенный, взбежал по лестнице. Табурет у пианино был опрокинут, ваза разбита. Платье и белье валялись на полу, покрывало исчезло. Туфли на высоких каблуках тоже стояли здесь, возле кровати, одна туфля была расплющена. Ришар вспомнил одну странную подробность: решетка входных ворот была распахнута настежь, хотя утром Роже, как всегда, запер ее. Доставка товаров на дом? Лина, без сомнения, перед тем, как отправиться в отпуск, сделала кое-какие заказы… Но почему отсутствовала Ева? Она сбежала… Принесли заказ, дома никого не было, Ева уговорила его отпереть замки. Ришар в панике метался по комнате. Почему она оставила одежду, которую подготовила, это же было видно, специально сложила на кровати. И куда делось покрывало? Нет, эта история с доставкой не выдерживала никакой критики. Тем не менее однажды такое чуть было не случилось, это было около года назад, тоже во время отпуска Лины. К счастью, Ришар вернулся как раз вовремя, чтобы услышать, как Ева умоляет за дверью. Он успокоил парня, привезшего продукты из супермаркета: все в порядке, у его жены тяжелая депрессия, вот зачем эта запертая дверь и замки… Что касается Лины и Роже, то этого мнимого «психического расстройства» Евы было вполне достаточно, чтобы избежать ненужных расспросов. Впрочем, Ришар был очень внимателен и нежен к жене, в этом году все чаще позволял ей выходить на улицу… Она даже иногда ужинала в гостиной на первом этаже. Умалишенная проводила дни напролет за пианино или мольбертом. Лина, ведя хозяйство в доме, не проявляла никакого любопытства. Ничего необычного не было. Еву осыпали подарками. Лина однажды приподняла белую ткань, закрывавшую мольберт; увидев картину, где был изображен Ришар, но переодетый женщиной, в образе травести у стойки ночного бара, она сказала себе, что и в самом деле у хозяйки не все в порядке с головой. Хозяин достоин уважения, раз терпит все это: лучше было бы поместить ее в клинику, но как это выглядело бы, вы сами понимаете: жена профессора Лафарга в сумасшедшем доме! Достаточно того, что там находится его дочь! Ришар в отчаянии упал на кровать. Он мял в руках платье Евы и тряс головой, словно пытаясь избавиться от наваждения. Зазвонил телефон. Он поспешил на первый этаж и снял трубку. Голос был ему незнаком. — Лафарг? Твоя жена у меня… Сколько вы хотите, говорите, я заплачу… Ришар кричал, не в силах сдерживаться, голос его не слушался. — Не напрягайся, мне надо совсем не это, плевал я на деньги. Вообще-то потом поглядим, может, и монет подкинешь… — Умоляю, скажите, она жива? — Жива, жива. — Только не делайте ей больно! — Не бойся, ничего с ней не будет. — Тогда что? — Надо встретиться. Разговор есть. Алекс назначил Лафаргу встречу: сегодня в десять вечера, в аптеке у Оперы. — Как я вас узнаю? — Не волнуйся!Ясам тебя узнаю… Приходи один, и не вздумай валять дурака, а то ей не поздоровится. Ришар стал заверять, что все будет в порядке. Собеседник уже повесил трубку. Ришар сделал то же самое, что Алекс несколько часов назад. Он взял бутылку скотча и отхлебнул прямо из горла. Он спустился в подвал, чтобы убедиться, что там все в порядке. Двери были закрыты, так что здесь неожиданностей быть не должно. Что это за тип? Бандит, конечно. Однако никакого выкупа он не потребовал, по крайней мере пока. Ему нужно что-то другое, но что? Про Еву он ничего не сказал. Первое время, когда у него появился Винсент, Лафарг принимал все меры предосторожности, чтобы присутствие пленника осталось в тайне. Впрочем, когда ситуация с Евой более или менее прояснилась, он уволил двоих слуг, предшественников Лины и Роже, которые работали у него уже давно. Он боялся, как бы полиция не напала на след. Родители Винсента не прекращали поисков, ему это было известно из местных газет… Разумеется, все прошло успешно, он захватил Винсента глубокой ночью, далеко от деревни, уничтожил все следы, но кто знает?.. Поскольку он написал заявление в полицию по поводу Вивианы, кто-то случайно мог сопоставить факты… Маловероятно, но, в принципе, возможно. С тех пор прошло много времени. Пол го да, год, затем два, теперь уже четыре… Дело было забыто и похоронено. Если бы этот тип узнал, кто такая Ева, он бы разговаривал совсем иначе, он не сказал бы «твоя жена». Он явно думал, что Ева и Ришар женаты. Лафарг появлялся иногда с ней на людях, и все думали, что он завел молоденькую любовницу. Вот уже четыре года, как он порвал всякие связи с прежними приятелями, которые объясняли его затворничество болезнью Вивианы. Бедняга Ришар! — говорили они, судьба наносит ему удар за ударом: жена погибла в автокатастрофе десять лет назад, теперь вот дочь оказалась в психиатрической клинике, какая судьба!.. Люди, которых он знакомил с Евой, были всего лишь коллегами по работе, сотрудниками. Когда он изредка появлялся на приемах, никто не удивлялся присутствию рядом с ним женщины. Восхищенный шепот, который сопровождал появление этой «любовницы», наполнял его радостью и… профессиональной гордостью. Нет никаких сомнений, этот тип ничего не знает о Винсенте. Тогда что ему нужно? На свидание с Алексом Лафарг явился раньше условленного времени. Он топтался на тротуаре, не обращая внимания на людей, которые со всех сторон толкали его, входя в аптеку или выходя оттуда. Каждые пятнадцать секунд он бросал нетерпеливый взгляд на часы. Наконец Алекс появился, предварительно убедившись, что врач действительно пришел один. Ришар всматривался в лицо Алекса, квадратное, грубое. — Ты на машине? Ришар указал на припаркованный неподалеку «мерседес». — Поехали… Алекс знаком велел ему сесть за руль и завести мотор. Из кармана он вытащил кольт и положил его себе на колени. Ришар внимательно разглядывал спутника, стараясь отыскать хоть что-нибудь, проливающее свет на его поведение. Поначалу Алекс хранил молчание. Он говорил только «прямо», «налево», «направо»; «мерседес» покинул квартал Оперы и теперь описывал круги по всему Парижу, от площади Согласия по набережным, от Бастилии до Гамбетта… Алекс не отрывал глаз от зеркала заднего вида. Убедившись, что Ришар не звонил в полицию, он решился наконец заговорить: — Ты хирург? — Да… Я руковожу отделением восстановительной хирургии в… — Знаю, а еще у тебя клиника в Булони. Твоя дочь сумасшедшая, она сидит в психушке, в Нормандии, видишь, я все о тебе знаю. А твоя жена ничего, сейчас она привязана к батарее, в подвале, так что слушай меня внимательно, а не то больше никогда ее не увидишь… Я тебя видел по телевизору. — Да, я давал интервью месяц назад, — согласился Ришар. — Ты рассказывал, как переделываешь носы, как разглаживаешь кожу у старух, и все такое, — продолжал Алекс. Ришар уже все понял. Он вздохнул. Ева тут была ни при чем, этому типу нужен был он сам. — Меня ищет полиция. Я завалил одного копа. Мне конец, если физиономию не поменяю. А займешься этим ты… Ты же говорил, что давно это делаешь. Я один, у меня никого нет, терять мне нечего. Если попробуешь настучать полиции, твоя жена сдохнет с голоду у меня в подвале. Если вздумаешь со мной шутить, повторяю, терять мне нечего. Я на ней отыграюсь. Если меня схватят по твоей милости, я никогда не скажу, где она, и она сдохнет и еще помучается перед смертью. — Понятно, я согласен. — Ты уверен? — Конечно, только пообещайте, что не сделаете ей ничего плохого. — Значит, любишь ее? — кивнул Алекс. Бесцветным голосом, еле слышно, Ришар произнес что-то вроде «да». — Ну и как это все будет? Ты меня приведешь в отделение, или нет, давай прямо в свою клинику, так будет лучше. Ришар вел машину, судорожно стиснув руль руками. Во что бы то ни стало надо было убедить этого типа приехать в Везине. Сразу видно, соображает он не очень хорошо. Наивность его поступка прямо-таки бросалась в глаза. Ему даже не пришло в голову, что, когда ему дадут анестезию, он полностью окажется в руках хирурга. Идиот, самый настоящий идиот! Он верил, что, похитив Еву, сможет выкрутиться. Право, это даже смешно. Да, его нужно уговорить приехать в Бенине, в клинике Лафарг был бессилен и дурацкий план похитителя имел бы все шансы осуществиться, потому что никогда и ни за что на свете Ришар не стал бы вмешивать в это дело полицию. — Послушайте, — сказал он, — мы можем выиграть время. Такого рода операции нужно долго и тщательно готовить. Надо делать анализы, исследования, вы хоть представляете, что это такое? — Не считай меня полным кретином… — Так вот, если вы появитесь в клинике, возникнет много вопросов, такие хирургические вмешательства расписаны на много недель вперед, существует очередь, план… — А разве не ты хозяин? — удивленно спросил Алекс. — Я, но, если вас разыскивают, вы должны понимать, что чем меньше людей вы встретите, тем лучше будет для вас. — И что теперь? — Мы поедем ко мне, я покажу вам, что возможно сделать в вашем случае: рисунок нового носа, потом, у вас второй подбородок, можно его убрать, ну и все такое… Алекс по природе был недоверчив, но тут ему пришлось согласиться, — аргументы были убедительны. Похоже, все идет, как предполагалось: эскулап трясется за свою бабу. Когда они приехали в Везине, Лафарг предложил Алексу расположиться поудобнее. Они находились в кабинете; Ришар достал папку с фотографиями и отыскал изображение человека, смутно напоминавшего Алекса. Белым фломастером он заштриховал нос и начертил новые контуры, уже черным цветом. Алекс следил за его действиями, не в силах скрыть изумления. Потом Лафарг проделал то же самое с двойным подбородком. На отдельном листе бумаге он быстро набросал портрет Алекса таким, какой он есть, анфас и в профиль, и другой, изображающий новое лицо Алекса. — Ну, супер! Если ты меня таким сделаешь, можешь за свою жену не беспокоиться. Алекс взял первый рисунок и порвал его на мелкие кусочки. — Надеюсь, после операции ты не побежишь в полицию, чтобы сделать фоторобот? — обеспокоенно поинтересовался он. — Не говорите глупостей, все, что мне нужно, это получить Еву. — Так ее зовут Ева? Ладно… Имей в виду, меня не проведешь. Лафарг был отнюдь не глуп: в любом случае этот тип явно намеревался прикончить его сразу после операции. Что касается Евы… — Послушайте, не будем терять время. Прежде чем приступить к операции, я должен провести исследования, — заявил он. — Здесь, в подвале, у меня оборудована небольшая лаборатория, мы можем отправиться туда немедленно. Алекс нахмурил брови. — Здесь? — Ну да, — раздраженно ответил Ришар и заставил себя улыбнуться. — Я довольно часто работаю вне клиники. Они одновременно поднялись, и Ришар показал лестницу, ведущую в подвал. Помещение было очень большим, там имелось несколько дверей. Лафарг открыл одну из них, зажег свет и вошел. Алекс последовал за ним. Он вытаращил глаза, пораженный открывшимся перед ним зрелищем: на каменном полу выстроились непонятные аппараты, в застекленном шкафу блестели инструменты. Сжимая в руке кольт, он обошел этот операционный мини-блок, оборудованный Ришаром со знанием дела. Он остановился перед столом, осмотрел закрепленный над ним мощный осветительный прибор, который в данную минуту был потушен, взял в руки и повертел маску для наркоза, проверил содержимое стеклянных баллонов. Что в них находилось, он, разумеется, не имел представления. — Это что такое? — спросил он, не в силах скрыть изумления. — Это… моя лаборатория… — Ты что, здесь людей оперируешь? Алекс указал на стол, большой прожектор. Он вспомнил, что вроде бы видел похожие предметы по телевизору во время того репортажа. — Нет, конечно. Но, вы понимаете, мы должны делать опыты… на животных. Ришар чувствовал, что по лбу его струится пот, сердце бешено стучало, но он изо всех сил старался не показать свой страх. Алекс в недоумении покачал головой. Да, это правда, он слышал о таком, врачи проводят кучу всяких опытов на обезьянах и вообще… — Но тогда, послушай, мне не нужно ехать в клинику. Ты будешь меня оперировать здесь. Да? Раз у тебя есть все, что нужно, — сам предложил он. Руки Лафарга предательски дрожали. Он засунул их в карманы. — Чего тут думать? У тебя проблемы? — настаивал Алекс. — Да нет… ну, может, чего-то и не хватает. — Сколько времени мне нужно валяться в постели после операции? — О, совсем недолго. Вы молоды, сильны, и потом, это не такое уж травмирующее хирургическое вмешательство. — И я смогу сразу же снять повязки? — Нет! Придется подождать, по крайней мере неделю, — решительно заявил Ришар. Алекс задумчиво шагал взад и вперед по комнате, проводил рукой по инструментам. — Если ты будешь оперировать здесь, риск есть? Лафарг уверенно покачал головой: да нет же, нет никакого риска. — И ты будешь один, разве тебе медсестра не нужна? — Это не имеет никакого значения, я справлюсь и один. Главное, не торопиться. Алекс рассмеялся и решительно хлопнул врача по спине. — Знаешь, что мы сделаем? — сказал он. — Яустроюсь у тебя, и когда ты будешь готов, сделаешь операцию. Ну, скажем, завтра, а? — Да… завтра, если вы хотите… Но пока вы будете… в общем, выздоравливать, кто станет заботиться о Еве? — Не бойся, она в хороших руках. — А я думал, что вы один. — Нет, не совсем, главное, ты не трясись, ей ничего не сделают… Оперировать меня будешь завтра. На всю эту неделю мы останемся здесь вдвоем. Твоя служанка в отпуске, шоферу позвони и скажи, чтобы завтра не приходил… Если тебе здесь чего-то не хватает, пойдем покупать вместе. Предупреди в клинике, что берешь отпуск. Давай, пошли… Они поднялись на первый этаж. Алекс велел Ришару позвонить Роже прямо сейчас. Когда Ришар закончил разговор, Алекс показал ему на второй этаж. Они поднялись в квартиру Евы. — С твоей женой что, не все в порядке? Почему ты ее запираешь? — Она… в общем, она странно себя ведет. — Как дочь? — Ну да, иногда… Алекс запер дверь на все три замка и пожелал Лафаргу спокойной ночи. Внимательно осмотрев вторую комнату, он вышел прогуляться по парку. Ева, должно быть, начинала уже скучать там, в Ливри-Гарган, но в целом все пока шло по плану… Через десять дней, сняв повязки, Алекс убьет Лафарга и — всем горячий привет! Через десять дней Ева, наверное, уже умрет. Но какое это имеет значение? На следующее утро Алекс разбудил Лафарга очень рано. Тот спал на кровати прямо в одежде. Алекс приготовил завтрак, и они вместе поели. — Пора ехать к тебе в клинику, чтобы взять то, что нужно. Ты будешь меня оперировать сегодня после обеда? — спросил он. — Нет… надо еще анализы сделать, взять кровь. — Ну да, понимаю, анализ мочи и все такое. — Когда мне станут известны результаты, мы сможем начать. Скажем, завтра с утра. Алекса это вполне устраивало. Докторишка производил впечатление человека точного и аккуратного. Отправляясь в Булонь, Алекс сам сел за руль «мерседеса». Лафарга он высадил прямо перед дверью клиники. — Поторопись… а не то я приму меры. — Не беспокойтесь, я буквально на одну минуту. Ришар вошел в свой кабинет. Секретарша удивилась, увидев его так рано. Он попросил ее позвонить в Париж предупредить, что он не сможет сегодня присутствовать на утренней консультации. Затем, порывшись в шкафу с медикаментами, он достал оттуда два первых попавшихся флакончика, мгновение подумал и пошел за коробочкой со скальпелями, полагая, что эта деталь должна произвести на Алекса еще большее впечатление и окончательно убедить в серьезности его намерений. Когда он снова сел в машину, Алекс прочел этикетки на лекарствах, открыл чехол со скальпелями и осторожно положил все это в отделение для перчаток. Возвратившись в Везине, они спустились в лабораторию. Лафарг взял у бандита анализ крови. Склонившись над микроскопом, он рассеянно смотрел на пластинку, смешал наугад несколько капель каких-то реактивов и, наконец, стал расспрашивать Алекса о перенесенных заболеваниях. Алекс был на седьмом небе. Он наблюдал за Лафаргом, заглядывал ему через плечо и даже на несколько секунд прижался глазом к окуляру микроскопа. — Прекрасно, — сказал Ришар, — пока все в порядке. Нам даже не нужно ждать завтрашнего дня. Ваше здоровье выше всяких похвал. Вам нужно сегодня как следует отдохнуть. От обеда следует воздержаться, а вечером я уже смогу провести операцию. Он приблизился к Алексу, прощупал нос и шею. Алекс вытащил из кармана набросок своего нового лица и развернул его. — Вот так? — спросил он, показывая рисунок. — Да… именно так, — подтвердил Лафарг. Вытянувшись на кровати Лафарга, который устроился в другой комнате, Алекс несколько часов наслаждался отдыхом. Ему хотелось немного выпить, но это было запрещено. В шесть вечера он отправился за хирургом. Он чувствовал напряжение: мысль о том, что вскоре предстоит оказаться на операционном столе, не давала ему покоя. Ришар успокоил его, заставил раздеться. Алекс нерешительно отложил свой кольт. — Не забудь о жене, эскулап, — пробормотал он, вытягиваясь на столе. Ришар включил мощную лампу. Яркий свет казался просто ослепительным. Не выдержав его накала, Алекс прикрыл глаза. Вскоре рядом появился Лафарг в белом балахоне и маске. Успокоившись, Алекс улыбнулся. — Начнем? — спросил Лафарг. — Начнем… И не делай глупостей, если хочешь увидеть свою жену! Ришар запер дверь блока, достал иглу, приблизился к Алексу. — Этот укол поможет расслабиться. Затем, через четверть часа, я вам дам анестезию. — Понял… Только без глупостей. Кончик иголки осторожно вошел в вену. Алекс видел над собой улыбающееся лицо хирурга. — Без глупостей! Давай без глупостей… Внезапно он погрузился в сон. В последнее мгновение бодрствования он успел понять, что только что произошло нечто непредвиденное. Ришар сорвал маску, погасил лампу и взвалил бандита себе на спину. Открыв дверь блока, он вышел в коридор и, спотыкаясь, дошел до другой двери, ведущей в подвал. Повернув в замке ключ, он вошел внутрь и понес Алекса к стене, поросшей мхом. Диван и кресло по-прежнему находились здесь, так же как и другие вещи, прежде принадлежавшие Винсенту. Он приковал Алекса цепью к стене, стянул оковы потуже, вынув для этого несколько звеньев. Затем он вернулся обратно в блок, взял в ящике шкафа катетер и прикрепил его к вене предплечья: если Алекс проснется, он, даже связанный, сможет бороться и не даст Ришару сделать новый укол… Лафарг не сомневался, что этому типу, затравленному и загнанному полицией в угол, терять действительно нечего, он найдет силы сопротивляться «классической» пытке, по крайней мере некоторое время. А Ришар спешил… Теперь оставалось только ждать. Сбросив белый балахон прямо на пол, он отправился наверх за бутылкой скотча и стаканом. Затем, вернувшись, он устроился в кресле прямо напротив Алекса. Наркоз был слабым, пленник должен был вот-вот проснуться. II Алекс медленно выходил из состояния сна. Лафарг ждал, наблюдая за его реакцией. Не в силах больше терпеть, он встал и резко ударил его по щеке, чтобы побыстрее привести в сознание. Алекс увидел цепи, этот подвал, беспорядочно загроможденный мебелью, забавные нарисованные окна-обманки на стенах, море, горы… Он усмехнулся. Все было кончено. Он не скажет, где находится девка, пусть его пытают, ему все равно, смерти он не боится… Врач наблюдал за ним, сидя в кресле и потягивая из стакана. Это был виски: бутылка стояла прямо на полу. Ну и сволочь! Он его все-таки поимел, как последнего кретина. Ублюдок, как он тебя обошел, а ты и уши развесил… Алекс вынужден был признать, что остался в дураках. — Значит, так, — произнес наконец Лафарг, — Ева находится в каком-то подвале, привязана к радиатору. Одна. — И она сдохнет там. Ты никогда не узнаешь, где она, — брызгал слюной Алекс. — Вы с ней грубо обращались? — Нет… Я хотел ее трахнуть, но решил оставить это удовольствие на потом. А надо было, а? Запомни, больше никто никогда на ней скакать не будет. Никогда. Раньше чем через две недели туда никто не заявится. А тогда будет уже поздно. Она сдохнет без воды и жратвы. И ты сам в этом будешь виноват. Когда-нибудь ты увидишь ее скелет. Как тебе с ней было в кровати, а? — Замолчите, — прошептал Лафарг, сжимая зубы. — Вы мне сейчас же скажете, где она… — И не надейся, ты, ублюдок. Можешь на куски меня резать, я ничего тебе не скажу. Мне уже все равно. Если ты меня не прикончишь, так полиция достанет. Терять мне нечего, так и так сдохну, но и ты у меня поплатишься. Ничего не узнаешь. — Узнаю, ты заговоришь, скотина безмозглая. Ришар приблизился к Алексу, и тот плюнул ему прямо в лицо. Врач прижал его руку к стене, вывернув ладонь. Запястье было крепко привязано а широкие ремешки сверхпрочной изоляционной ленты, надежно приклеенные скотчем к бетону, пресекали всякую попытку пошевелить рукой. — Смотри! — сказал Ришар. Он указал на введенный в вену катетер. Алекса прошиб пот, он зарыдал от бессилия. Сволочь, он все-таки его заставит говорить. С помощью лекарств. Ришар показал ему иглу, которую ввел в катетер. Он медленно нажал на поршень. Алекс бился и выл, пытаясь выдернуть цепи, но все напрасно. Теперь лекарство находилось уже в нем, текло по его венам. Он почувствовал, как на него накатывает дурнота, какой-то ватный туман заволакивал понемногу его разум. Он перестал кричать и биться. Его остекленевший взгляд впился в Лафарга, тот смотрел на него, злобно усмехаясь. — Как тебя зовут? Ришар схватил его за волосы, поддерживая голову, которая безвольно заваливалась вперед. — Барни… Алекс. — Ты помнишь мою жену? — Да… Несколько минут спустя Лафарг уже знал адрес тайного дома в Ливри-Гарган. Низко по полу стелется стылое дыхание проникающего с улицы воздуха. Ты извиваешься, пытаясь перевернуться на бок, прижимаешься щекой к полу и наслаждаешься этими крохами свежести. Высохшее горло нестерпимо болит. Пластырь, заклеивший рот, стягивает кожу на лице. Дверь открывается. Зажигается свет. Это Тарантул. Он бросается к тебе. Почему у него такой потрясенный вид? Он берет тебя на руки, осторожно, стараясь не причинить боли, отдирает клейкую ленту, вытаскивает кляп, покрывает лицо поцелуями, называет тебя «малышкой», в остервенении набрасывается на веревки, зубами развязывает узлы. Твои затекшие члены болезненно ноют, кровь вновь начинает свободно циркулировать в венах, путы уже не мешают. Тарантул держит тебя в объятиях, прижимает к себе. Его рука, зарывшись в твои волосы, ласкает затылок. Он приподнимает тебя и почти выволакивает вон из этого ужасного подвала. Ты осознаешь, что вы сейчас находитесь не в Везине, но в каком-то другом доме… Что все это значит? Ударом ноги Тарантул открывает дверь. Это кухня. Не отпуская тебя, он берет стакан, наполняет его водой, заставляет тебя выпить, и ты пьешь долго, медленными глотками. Тебя кажется, что в лёгких осело несколько кшограммов пыли; а теперь вот эта вода во рту: никогда еще тебе не доводилось испытывать таких приятных вкусовых ощущений. Тарантул выносит тебя в гостиную, обставленную грубой дешевой мебелью. Он сажает тебя в кресло, становится перед тобой на колени, прижимается лбом к твоему животу, и его руки обвивают твою талию. Тебе кажется, что все это происходит не с тобой, ты не присутствуешь при этом, но наблюдаешь откуда-то извне, ты — зрительница в этом театре абсурда. Тарантул куда-то пропал. Вот он возвращается, неся покрывало, которое оставил в подвале; он заворачивает тебя в это покрывало и выносит. На улице темно. «Мерседес» ждет перед домом. Тарантул сажает тебя на переднее сиденье, сам устраивается за рулем. Он говорит с тобой, начинает рассказывать какую-то невероятную, безумную историю. Ты рассеянно слушаешь. Тебя, оказывается, похитил какой-то бандит, чтобы его шантажировать… Бедный Тарантул, он сошел с ума, он путает вымысел с реальностью, он сам уже не различает, где кончается жизнь и начинается спектакль, поставленный им самим. Нет… Тебя не обманет эта нежность, тебе прекрасно известно, что он хочет заставить тебя страдать еще сильнее, чтобы наказать тебя, хотя куда уж сильнее… Остановившись на красный свет, он поворачивает к тебе голову. Он улыбается, вновь запускает руку в твои волосы и ласкает тебя. Когда вы приезжаете в Везине, он вносит тебя в гостиную, укладывает на диван. Затем отправляется в твою комнату, возвращается, неся в руках пеньюар, набрасывает его на тебя и исчезает снова… Потом опять появляется, на этот раз с подносом: еда, питье. Он дает тебе какие-то таблетки, ты не знаешь, что это такое, но это не имеет никакого значения. Он заставляет тебя поесть, настаивает, чтобы ты взяла йогурт, фрукты. Когда с едой покончено, глаза твои сами закрываются, ты истощена и разбита, день был слишком тяжелым. Он уносит тебя на второй этаж, укладывает в постель; последнее, что ты видишь перед тем, как погрузиться в сон, —это он, сидит возле постели и держит тебя за руку. Ты просыпаешься… Струится рассеянный свет, без сомнения, это раннее утро. Тарантул все еще здесь, возле тебя, в кресле, он спит, дверь комнаты широко распахнута. Ноги все еще болят, веревки были стянуты слишком туго. Ты слегка отстраняешься, чтобы лучше рассмотреть Тарантула. Ты вновь думаешь об этой невероятной истории, которую он тебе рассказал. Какой-то гангстер? Ну да, беглый бандит в розыске, он хотел, чтобы Тарантул переделал ему физиономию! А тебя он захватил в заложники! Мысли путаются… Тебя вновь обволакивает сон. И в этом сне тебя преследуют кошмары. Каждый раз это одна и та же картина: хохочущий Тарантул, ты распластан на этом столе, ослепительный, нестерпимо резкии свет лампы быт в глаза. На Тарантуле белая блуза хирурга, белая шапочка, он присутствует при твоем пробуждении и смеется во всю глотку. Ты, еще не придя в себя, слышишь этот хохот, он режет уши, тебе хотелось бы еще немного поспать, но нет, действие наркоза уже закончилось… Как это все долго, ты словно откуда-то возвращаешься, картины из твоего сна еще такие яркие и живые, а Тарантул хохочет… Ты поворачиваешь голову, рука привязана, нет, привязаны обе руки. В сгиб возле локтя введена игла, она соединена с трубкой. Над головой мерно раскачивается бутылочка с раствором, из которой выходит капельница… Ты чувствуешь головокружение и слабость, но постепенно где-то внизу живота возникает боль, она становится все сильнее, а Тарантул хохочет… Бедра раздвинуты и неудобно вывернуты, тебе больно. Колени тоже привязаны к каким-то приспособлениям, странные металлические трубки… Это… похоже на кресло, которое используют гинекологи, для осмотра… Господи, эта боль в области паха, она восходит к животу, куда-то в брюшную полость. Ты пытаешься приподнять голову, чтобы увидеть, что там, а Тарантул все хохочет. — Подожди, мой милый Винсент, я сейчас тебе помогу… Тарантул приподнимает твой затылок, берет зеркало, устанавливает его тебе между ног. Ты ничего не видишь, ничего, только комок окровавленной марли и две трубочки, выходящие из каких-то склянок… — Скоро ты сможешь рассмотреть все лучше! —говорит тебе Тарантул. И задыхается от смеха. — Ты понимаешь, что он сделал. Уколы, набухающие грудные железы, и вот теперь это. Когда действие наркоза прошло окончательно, когда ты полностью пришел в сознание, ты долго кричал, выл, бился в своих путах. Он оставил тебя одного в этом блоке, в подвале, распластанного, привязанного к креслу. Потом он вернулся. Склонился над тобой. Кажется, все это время он так и не прекращал смеяться. Он смеялся уже целую вечность. Он принес небольшой торт, настоящий именинный торт с одной свечкой. Единственной. — Мой дорогой Винсент, сейчас мы отпразднуем первый день рождения человека, которого тебе предстоит хорошо узнать: Евы! Он указал на твой живот. — Там больше ничего нет. Я тебе объясню. Ты больше не Винсент. Ты Ева. Он разрезал торт, взял кусок и размазал его тебе по лицу. У тебя даже не было сил кричать. Улыбаясь, он съел другой кусок. Он откупорил бутылку шампанского, наполнил два бокала. Затем выпил свой, а другой вылил тебе на голову. — Ну что, Ева, малышка, это все, что ты можешь мне сказать? Ты спросил его, что он сделал. Это было очень просто. Он подкатил кресло к другой части подвала, той, где ты жил до сих пор. — Дорогая моя, я, разумеется, не снимал на пленку операцию, которую только что сделал вам… Однако этот тип хирургического вмешательства весьма распространен, я вам все объясню с помощью вот этого фильма. Он включил проектор… На экране, натянутом прямо на стене, появился операционный зал. Какой-то голос, это был не Тарантул, комментировал происходящее: «После воздействия гормонами, длившегося в течение двух лет, мы сейчас произведем вагинопластику у господина X., с которым до этого имели многочисленные предварительные беседы. После курса анестезии для начала мы отрезаем часть головки полового члена длиной 1,2 сантиметра, затем снимаем кожу со всего члена до самого корня. Мы иссекаем ножку также под корень… Проделываем то же самое с сосудисто-нервной дорсальной ножкой. Нам необходимо увести внешний слой пещеристых тел до корня полового органа…» Невозможно было оторвать взгляд от этого зрелища, от этих людей в перчатках, которые виртуозно манипулировали скальпелем и зажимами, копаясь в живой плоти, так же как Тарантул копался в твоей. «Следующая стадия предполагает вскрытие мошоночно-перенеальной области, делаем надрез, останавливаясь в трех сантиметрах от анального отверстия; производим экстериоризацию полового члена и продолжаем иссечение кожи железы. Конечная фаза — индивидуализация мочеиспускательного канала и разделение пещеристых тел по медиальной линии». Тарантул все хохотал и хохотал… Время от времени он поднимался, чтобы отрегулировать изображение, затем возвращался, похлопывая тебя по щеке. «Третья стадия — создание неовагины между уретральной плоскостью спереди и прямой кишкой сзади с постоянным контролем отслаивания. Так происходит отслаивание неовагины, размеры которой четыре сантиметра в ширину и двенадцатъ-тринадцатъ в глубину, затем закрываем передний зияющий край чехла из кожи полового члена и производим инвагинацию кожи полового органа в неовагину. Лоскут железы выводится наружу для создания неоклитора. Кожа мошонки, которую мы сохранили, очень тонкая, на ней также производится резекция: с ее помощью будут сформированы большие губы. Перед вами тот же самый пациент несколько месяцев спустя. Результат можно назвать весьма удовлетворительным: вагина хорошего размера и вполне функциональна, клитор чувствителен, мочевыводящее отверстие находится в нужном месте, осложнения при мочеиспускании отсутствуют». Пленка закончилась. Внизу живота чувствовались нестерпимый зуд и боль. Тебе захотелось помочиться. Пришлось сказать об этом Тарантулу… Он поставил тебе зонд, и тогда пришло это странное ощущение, совсем новое восприятие твоего пола. Из твоей глотки опять вырвался крик. Этот ужас невозможно было описать словами, ночью одолевала бессонница. Тарантул вкалывал тебе транквилизаторы. Позже он развязал тебя, чтобы заставить пройти несколько шагов. Маленькими шагами ты шагала по кругу. Между ног болтался зонд и какие-то трубки, соединенные с пустыми склянками, в которые капало то, что выходило из тебя. Одну из них держал Тарантул, другая оказалась засунута в карман твоего халата… Сил не было. Тарантул вывел тебя из подвала и устроил в небольшой квартирке наверху. Там имелись будуар, спальня… Ты была ослеплена. В первый раз за два года ты покидала свою тюрьму. Солнце залило твое лицо. Это было очень приятно. Твое выздоровление длилось очень долго. Зонд исчез, склянки тоже. Осталась только эта дыра там, между ног. Тарантул вложил тебе в вагину какой-то жгут. Как он объяснил, это было необходимо, чтобы отверстие не заросло. Тебе пришлось носить его несколько месяцев. Чуть повыше имелось одно очень чувствительное место: твой клитор. Дверь в твою комнату всегда оставалась закрыта. Через щели в затворенных ставнях тебе удавалось разглядеть парк, маленький пруд, даже пару лебедей. Тарантул приходил навещать тебя каждый день, оставался на несколько часов. Вы говорили о твоей новой жизни. О том, каким ты стал… Стала. Вновь началась игра на пианино, занятия живописью… Поскольку у тебя были груди и это отверстие между ног, оставалось только исполнять предложенную тебе роль. Сбежать? Вернуться к себе после того, как прошло столько времени? К себе? Разве это называется «к себе», то самое место, где когда-то жил некий Винсент? Что скажут те, которых он знал когда-то? Выбора у тебя не оставалось. Макияж, прически, духи… И однажды Тарантул привел тебя в аллею Булонского леса. Это был предел, ничто больше уже не могло тебя ни поразить, ни задеть. А сейчас этот человек спит рядом с тобой. Должно быть, ему очень неудобно, вот так скрючиться в кресле в неудобной позе? Когда он нашел тебя в подвале, то стал тебя целовать, ласкать, заключил в объятия. Дверь открыта. Чего он хочет теперь? Ришар открыл глаза. Страшно ломило поясницу. Это было какое-то странное ощущение: всю ночь напролет бодрствовать возле Евы, потом что-то произошло, какой-то звук, похожий на шелест одеяла, и вот Ева выпрямляется в постели, внимательно следит за ним в свете наступающего утра… Она здесь. Здесь, в постели, глаза ее широко раскрыты. Ришар улыбается, встает, потягивается, распрямляя затекшие мышцы, садится на край кровати. Он говорит, опять переходя на прежнее «вы», принятое им с самого начала, что выглядит довольно абсурдно, раньше это «выканье» казалось выхлопами ненависти. — Вам будет лучше, — говорит он. — Все прошло. Я… в общем, все кончено, вы можете уехать, я все устрою с документами, твоим новым паспортом, так делается, ты ведь знаешь? Ты пойдешь в полицию и скажешь им.. Ришар все говорит и говорит, словно боясь остановиться, и эти жалкие слова кажутся признанием его поражения. Полного и унизительного поражения, которое наступило слишком поздно, словно в наказание за давно угасшую ненависть. Ева поднялась, пошла в ванную комнату, приняла душ и оделась. Она спустилась в гостиную. Ришар нашел ее на берегу пруда. Он часто приходил сюда и бросал лебедям хлебные крошки. Она села на корточки на берегу, свистом подозвала птиц. Она подплыли и стали клевать прямо из ее ладони, вытягивая шею, чтобы проглотить корочки. Погода была ослепительно солнечной. Они вместе вернулись на виллу и сели рядом на качели возле бассейна. Так они сидели довольно долго, один возле другого и не произносили ни слова. — Ришар? — наконец позвала Ева. — Я хочу увидеть море. Он обернулся к ней, долго смотрел на нее безмерно грустным взглядом, затем кивнул. Они вернулись в дом, Ева пошла за сумкой, затолкала туда какие-то вещи. Ришар ждал ее в машине. Они двинулись в путь. Она опустила боковое стекло и высунула руку, с наслаждением ощущая порывы ветра. Он посоветовал ей этого не делать, потому что ее могли покусать насекомые или поранить камешки, вылетавшие из-под колес. Ришар ехал очень быстро, проскакивая повороты с какой-то яростью. Она попросила его не гнать так. Вскоре показались прибрежные скалы. На галечном берегу в Этрета было черно от людей. Туристы толпились на берегу. Был отлив. Они прогуливались по тропинке, которая вилась вдоль скал и заканчивалась туннелем, через который можно было попасть на соседний берег, тот, где возвышалась знаменитая Полая Игла. Ева спросила Ришара, читал ли он роман Мориса Леблана, ту самую безумную историю, в которой бандиты прятались в гроте, выдолбленном внутри остроконечной вершины. Нет, Ришар не читал… Смеясь, он сказал с некоторой горечью в голосе, что его профессия не оставляет ему свободного времени. Она настаивала: ну как же, это Арсен Люпен, про него все знают! Они продолжили прогулку и на этот раз направились в противоположную сторону, к городу. Ева проголодалась. Они заняли столик на террасе ресторанчика, в меню которого имелись блюда из даров моря. Она заказала себе морское ассорти, большое блюдо устриц, различных моллюсков, ракушек. Ришар только попробовал клешню морского паука и оставил ее заканчивать трапезу в одиночестве. — Ришар, — спросила она, — что эта за история с гангстером? Он вновь стал рассказывать ей, как вернулся в Везине, увидел пустую комнату, взломанные замки, как сходил с ума, недоумевая по поводу ее исчезновения. О том, как наконец он сумел ее найти. — А этот тип, ты его отпустил? — настаивала она, по-прежнему недоверчивая и подозрительная. — Нет, он остался в подвале, связанный. Он произнес это тихим, бесцветным голосом. Она чуть не задохнулась. — Ришар! Но надо же пойти туда, ты же не можешь позволить, чтобы он сдох там! — Именно этого он и заслуживает, он причинил тебе боль. Она стукнула кулаком по столу, чтобы вернуть его к действительности. Она не могла отделаться от ощущения, что является действующим лицом какой-то пьесы абсурда в нелепых декорациях: белое вино в стакане, остатки краба на тарелке и этот, такой неуместный в данной обстановке, разговор про какого-то типа, гниющего в подвале дома в Везине. Его отсутствующий взгляд был устремлен куда-то мимо. Она настаивала на том, чтобы отправиться в обратный путь немедленно. Он тотчас же повиновался. У нее было ощущение, что если она попросит его броситься с высокой скалы, он безропотно согласится. Было уже довольно поздно, когда они вернулись на виллу. По лестнице, ведущей в подвал, он спускался на шаг впереди нее. Он открыл дверь, зажег свет. Парень, разумеется, находился там, стоял на коленях, с руками, вывернутыми цепями, которые были ей так хорошо знакомы. Когда Алекс поднял голову, она издала пронзительный крик, похожий на жалобный вой раненого животного, которое не может постичь, что с ним произошло. Согнувшись пополам, не в силах вздохнуть, она показывала пальцем на пленника. Она бросилась в коридор, упала на колени, ее вырвало. Ришар поспешил к ней, опустился рядом, поддерживая ее лоб. Так, стало быть, вот он какой, последний акт! Тарантул от начала и до конца выдумал эту бредовую историю с гангстером, только чтобы усыпить твое недоверие. Он задабривал тебя ласками, выполнял любые капризы, как, например, этот: увидеть море, —и все это, чтобы столкнуть в пропасть бездонного кошмара! И эта хитрость, чтобы ты обнаружила Алекса, плененного, как и ты четыре года назад, имела лишь одну цель: еще сильнее растоптать тебя, еще ближе — а разве возможно еще ближе? — подтолкнуть к безумию… Да, в этом и состоял его план! Ему было недостаточно унизить тебя, заставив заниматься проституцией. После того как он искромсал, выхолостил, изуродовал тебя, разрушил твое тело, чтобы создать другое существо, игрушку из плоти. Нет, все это было лишь игрой, прелюдией к его истинному плану: сделать тебя безумной, как его собственная дочь!.. Поскольку тебе удалось выстоять после всего того, что он с тобой сотворил, ему пришлось увеличить ставки! Делая ход за ходом в своей дьявольской игре, он подвергал тебя все большему унижению, все сильнее погружая с головой в черные, зловонные помои, и время от времени вытаскивал оттуда за волосы, не давая захлебнуться окончательно, чтобы наконец нанести последний удар: Алекс! Тарантул не безумен, это гений. Кто еще мог бы научно разработать и мастерски осуществить эту прогрессию, это последовательное и неумолимое низвержение в ад? Какой жестокий ублюдок, он недостоин жить! Алекс, он ничего из него не вытянет, ему следовало бы это знать. Он же не собирался подвергать его таким же мучениям. Алекс был крепким увальнем, рабочей скотиной, когда-то он развлекал тебя, ты мог делать с ним все, что угодно, он таскался за тобой повсюду, как собачонка. С ним Тарантулу не удалось бы сделать ничего: этому простому деревенскому парню было далеко до изысканных манер, какие отличали тебя, и выдрессировать его было бы невозможно. Может быть, он собирался заставить тебя его… Да, он был привязан, извивался голый, как червяк, именно этого и хотел Тарантул! Он не насытился одним, ему нужны были они оба, в его полной власти. Четыре года, Тарантулу понадобилось четыре года, чтобы отыскать Алекса… Алекс, что с ним стало? Но главное, почему Тарантул смог его захватить? Ведь ты ничего ему не рассказывал! Тарантул стоял здесь же, рядом с тобой. Он тебя поддерживал. По бетонному полу растекалась лужица рвотных масс. Тарантул шептал нежные слова: маленькая моя, деточка, —он прижимал тебя к себе, вытирал твой рот носовым платком. Дверь в соседнее помещение была открыта. Ты режим прыжком бросился в операционный блок и схватил лежащий на столе скальпель, затем медленно вернулся к Тарантулу, держа у груди направленное прямо на него острое тонкое лезвие. III Они были рядом, стояли лицом к лицу в этом бетонном подвале, залитом резким неоновым светом. Она медленно приближалась со скальпелем в руке. Ришар не двигался. Из подвала раздался громкий крик Алекса. Он видел, как Ева упала на колени, как внезапно исчезла из виду, и теперь с недоумением следил, как в дверном проеме она приближалась, держа в руке нож. — Мой револьвер, малышка! — завопил он. — Мой револьвер, иди сюда, он бросил его здесь. Ева вновь вошла в подвал, завладела оружием Алекса, которое и в самом деле было брошено здесь же, на диване. Ришар даже не вздрогнул, он стоял в коридоре и не отступил перед стволом кольта, направленным прямо ему в грудь. Он был настолько потрясен, что потерял всякую способность двигаться. — Ева, да объясни мне, ради бога! Она в недоумении остановилась. Ну конечно, это была очередная хитрость Тарантула, он притворяется, делает вид, что ничего не понимает, что потрясен. Но нет, эта сволочь так просто не отделается! — Берегись, Алекс! — закричала она. — Он тебя поимеет, этот ублюдок! Алекс тоже, похоже, ничего не понимал. Она знает его имя? Ну да, наверное, Лафарг его упоминал? Конечно же, все очень просто… Лафарг держал свою жену взаперти, и теперь она собирается воспользоваться подвернувшимся случаем, чтобы избавиться от мужа! — Ева, ты можешь убить меня, если хочешь, но объясни мне, что происходит! Под дулом кольта Ришар сполз по стене, нелепо подвернув ногу, он сел на пол. Он полулежал, прислонившись к стене. — Ты лживая скотина, скотина, скотина! Она начала шепотом, но потом перешла на визгливый крик. Вены на шее вздулись, глаза почти вылезли из орбит, тело колотила дрожь. — Ева, умоляю тебя, объясни мне… — Алекс! Алекс Барни! Он тоже был со мной тогда… Он трахал ее, Вивиану, а я держал, чтобы не брыкалась! Ты-то всегда думал, что я был один, я никогда тебе ничего не говорил, я не хотел, чтобы ты его тоже нашел… Если твоя дочь сумасшедшая, это не только я виноват, но и он тоже, а ты скотина вонючая! А я все взял на себя! Алекс в полном недоумении слушал эту женщину. Что она такое говорит? Они оба играют со мной в какую-то игру, хотят, чтобы у меня крыша поехала… Потом он внимательно всмотрелся в лицо жены Лафарга, рот, глаза… — A-а, так ты не знал, что нас было двое? — не переставала кричать Ева. — Ну да, Алекс мой приятель! Бедняжка, у него девок было не слишком много…Яу него был что-то вроде… загонщика. С твоей девчонкой пришлось повозиться, совсем дура была, ничего не понимала. Ну там потискать, полизаться, это она была согласна, это ей даже нравилось, но когда я запустил руку под юбку, — все! Пришлось немного поприжать ее. Ришар мотал головой, словно пытаясь проснуться, скинуть наваждение, крики Евы пригвоздили его к месту. — Я был первый. Алекс держал ее, она лягалась… А вы там, в кабаке, как раз надирались или отплясывали, я не знаю. Потом была очередь Алекса. Знаешь, Ришар, он неплохо порезвился. Она кричала, ей было больно… Хотя, конечно, не так, как мне, после того что ты со мной сделал. Я убью тебя, Тарантул, убью! Нет, Тарантул ничего не знал. Ты никогда ему не рассказывал. Когда он признался, почему тебя изуродовал, —это из-за Вивианы, из-за ее сумасшествия — ты твердо решил молчать. Ты лежал тогда на столе в операционном блоке, а он рассказывал, что произошло тем июльским вечером, тогда, два года назад. Ты болтался по улицам, в компании с Алексом, делать было нечего. Школьные каникулы только что начались. Ты собирался отправиться в Англию, а он, Алекс, оставался работать на ферме своего папаши, должен был помогать ему в поле. Вы шатались без всякой цели, обошли одно за другим все кафе, поиграли в настольный футбол, погоняли шары в бильярдной, потом оба сели на мотоцикл. Было довольно тепло. В Динанкуре, соседнем городке километрах в тридцати, был какой-то праздник, ярмарка. Алекс стрелял из карабина по воздушным шарикам. Ты пялился на девиц. Их было много. Где-то ближе к вечеру ты и увидел ту девчонку. Она была хорошенькая. Она шла под руку с каким-то типом, это был старик, в общем, гораздо старше ее. Наверное, ее папаша. Ей очень шло летнее светло-голубое платье. У нее были светлые вьющиеся волосы, на детском личике ни грамма косметики. Они прогуливались с какими-то другими людьми, сразу было видно, что это не крестьяне. Они устроились за столиком на террасе кафе. А девчонка отправилась гулять одна. Ты подошел к ней, стал заговаривать зубы, очень вежливо и без глупостей, как всегда. Ее звали Вивиана. Ну да, это был ее отец, тот тип с седыми волосами. Вечером на площади начался бал. Ты спросил у Вивианы, не составит ли она тебе компанию. Она была не против, но ведь имелся ее папаша! Они в местной гостинице праздновали чью-то свадьбу. Гостиница размещалась в старинном замке, чуть на отшибе, там, в парке, часто устраивали какие-то приемы, праздники. Ей пора было отправляться на свадебный ужин. Ты стал ее уговаривать: пусть позднее она придет сюда, к палатке с жареной картошкой. Это была простая девчонка, немного глуповатая, но хорошенькая. В течение вечера он несколько раз проходил мимо замка. Эти богачи пригласили настоящий оркестр, не каких-нибудь деревенских олухов с аккордеоном, как обычно, нет, профессиональный оркестр, музыканты играли джаз, они были в белых смокингах. Окна гостиницы были закрыты, чтобы богачи не оскорбили свой слух фальшивыми звуками визгливых танцевальных мелодий. Около десяти часов Вивиана вышла. Ты предложил ей выпить. Она выпила колы, ты взял себе скотч. Пока мы пили, ты украдкой бросал на нее взгляды. Когда заиграли медленный танец, ты поцеловал Вивиану. Ты чувствовал, как в ее груди сильными толчками бьется сердце. Целоваться она совсем не умела, сильно сжимала губы. Потом, когда ты показал ей, как надо, она стала такое выделывать своим языком! Дурочка. Она очень приятно пахла, какой-то сладковатый несильный запах, не то что эти местные девицы, которые выливают на себя одеколон целыми литрами. Танцуя, ты ласкал ее голую спину, платье было с полукруглым вырезом. Потом вы прогуливались по улицам городка. В воротах ты снова ее поцеловал. Теперь было лучше, она уже немного научилась. Ты запустил ей руку под платье, стал ласкать ее ногу, добрался до трусиков. Ей это явно понравилось, но она все-таки оттолкнула тебя. Она боялась, что если будет отсутствовать долго, то отец станет ее ругать. Ты не настаивал. Вы вернулись обратно на площадь. Ее отец как раз вышел из гостиницы и разыскивал дочь. Он увидел вас обоих, ты отвернулся и поспешил укрыться от его глаз. Стоя на приличном расстоянии, ты видел, как они о чем-то спорят. Похоже, поначалу он был сердит, но потом рассмеялся, снова отправился в гостиницу. Вивиана вернулась к тебе. Ее отец разрешил ей еще немного погулять. Вы танцевали. Она прижималась к тебе. В сгустившихся сумерках ты ласкал ее грудь. Через час она захотела вернуться к отцу. Ты незаметно подал знак Алексу, который стоял, опершись на стойку бара у танцевальной площадки, с бутылкой пива в руке. Ты сказал Вивиане, что проводишь ее. Держась за руку, вы обошли замок. Смеясь, ты увлек ее в кусты в глубине парка. Тоже смеясь, она упиралась. Ей очень хотелось остаться с тобой. Вы встали, прислонясь к дереву. Теперь она целовалась уже совсем хорошо. Она позволила тебе чуть-чуть приподнять платье. Внезапно ты схватил ее трусики, стал сдирать их, одновременно зажав ее рот рукой. Алекс мгновенно оказался рядом, он схватил ее за руки, завел их за спину, а ее саму опрокинул на землю. Он крепко держал ее, в то время как ты стоял на коленях между ее ног. Алекс смотрел, как ты это делал. Потом уже ты держал Вивиану, которая стояла на четвереньках в траве, а Алекс пристраивался сзади. Алекс не удовольствовался тем, что ты уже заставил ее пережить, он хотел большего. Проникая, он причинил ей слишком сильную боль, она отчаянно сопротивлялась, ей даже удалось вырваться. Она кричала. Ты настиг ее, поймав за ногу. Тебе удалось скрутить ее, чтобы не дергалась. Ты хотел дать ей пощечину, но, когда уже собирался это сделать, твоя рука инстинктивно сжалась, и она получила в лицо кулаком. Голову отбросило назад, и Вивиана ударилась затылком о ствол дерева, возле которого вы находились. Она потеряла сознание, тело ее сотрясали конвульсии. Позже Тарантул рассказал тебе. Когда он услышал крики, оркестр как раз играл «The Man I Love». Он выбежал в парк. Он видел, как ты стоял в траве на коленях, пытаясь схватить Вививану за лодыжку, удержать, чтобы помешать ей кричать. Что касается Алекса, он не стал дожидаться и сбежал, юркнув в густой подлесок. Вивиана продолжала кричать. Тебе нужно было убираться. Ты кинулся прочь, оставив этого типа позади. Он вышел после обильного ужина, и для тебя не составило особого труда обогнать его. На другом конце деревни, возле мотоцикла, тебя ждал Алекс. В последующие несколько дней ты испытывал беспокойство. Ее отец видел тебя, в первый раз у буфетной стойки, потом на поляне в парке гостиницы: прежде чем выбрать, в каком направлении бежать, ты колебался долю секунды… Но ты был из другой деревни, которая находилась далеко отсюда. Понемногу твоя тревога утихала. На следующей неделе Мы улетел в Англию, а вернулся только в конце августа. И потом, вам с Алексом было не впервой попадать в переделки. Тарантул искал долго. Ему был приблизительно известен твой возраст. Он мельком видел лицо… Он не стал давать твое описании полиции. Ты ему был нужен для него лично. Он прочесывал окрестные деревни, постепенно расширяя круг поисков, подстерегал людей на выходе с заводов, из лицеев. Три месяца спустя он увидел тебя в кафе, что напротив лицея в Мо. Он стал следить за тобой, изучил привычки и однажды сентябрьским вечером подстерег тебя в лесу. О существовании Алекса он даже не знал, не мог знать… Вот почему он, задыхаясь, лежит сейчас перед тобой, в полной твоей власти. Ришар был оглушен. Ева стояла на коленях, направив на него кольт, руки были напряжены, белый от напряжения указательный палец лежал на курке. Глухим, бесцветным голосом она бормотала: — Я убью тебя. — Ева, я не знал… Это несправедливо. Она была потрясена этим нелепым упреком и немного ослабила внимание. Ришар не упустил этого момента. Резко выбросив вперед ногу, он ударил по предплечью женщины, которая с криком выпустила из рук оружие. Он прыгнул на нее, схватил кольт, бросился в помещение, в котором был привязан Алекс. Не раздумывая, он выстрелил два раза. Алекс обвис на своих цепях, пули угодили в шею и в сердце. Затем Ришар вернулся в коридор, склонился над Евой, помог ей подняться, сам встал на колени и протянул ей кольт. Пошатываясь, она все-таки старалась держаться прямо, стояла, тяжело дыша, раздвинув ноги, приблизив дуло прямо к виску Лафарга. Он смотрел на нее, не мигая, не позволяя, чтобы в его глазах отражались какие-то чувства, словно хотел сохранить нейтралитет, который позволил бы Еве отрешиться от всякой жалости. Он вновь желал сделаться прежним Тарантулом, с его холодными, непроницаемыми глазами. Ева смотрела на него, обмякшего, уничтоженного. Она выронила кольт. Она поднялась на первый этаж, выбежала в парк, задыхаясь, остановилась перед решетчатыми входными воротами. Стояла очень хорошая погода, в синей воде бассейна плясали яркие отблески. Отдышавшись, Ева вернулась назад, вошла в дом, поднялась на второй этаж. Она вошла в свою комнату, присела на кровать. Рядом стоял мольберт, прикрытый куском ткани. Она сорвала его, долго смотрела на непристойную картинку — Ришар-травести, с испитой физиономией, морщинистой кожей, Ришар в образе старой проститутки. Она медленно спустилась в подвал. Тело Алекса по-прежнему висело на цепях. На бетоне расплывалось большое кровавое пятно. Она приподняла голову Алекса, на мгновение задержала взгляд на его мертвых глазах, затем вышла из тюрьмы. Ришар все еще сидел в коридоре, вытянув руки вдоль тела, ноги согнуты в коленях. Верхняя губа слегка подрагивала. Она села возле него и взяла за руку. Опустила голову ему на плечо. Понизив голос, словно кто-нибудь мог ее услышать, выдохнула: — Пойдем… нельзя оставлять труп здесь… Тьерри Жонке Роман «Тарантул» принадлежит перу выдающегося мастера, писателя Тьерри Жонке. Таинственное многоголосие этого повествования напоминает паутину ядовитого паука, поджидающего жертву. В сплетении нескольких параллельных странных и жестоких историй рождается шедевр французского психологического триллера. Напряжение в этом небольшом романе сгущается почти физически ощутимо. Жестокость, кажется, впиталась в плоть и кровь персонажей. Недаром Педро Альмодовар облюбовал этот роман Жонке, положив его в основу сценария своего нового фильма, где в главной роли снимается муза режиссера Пенелопа Крус. Страх, боль, полумрак, недоумение: кто он — враг или друг. Музыка, свет, нарядно одетые люди оглядываются на роковую красавицу в черном. Это роман атмосферы, роман тайны. Автор держит вас в напряжении до последней страницы, словно паук, поджидающий жертву в сплетенной им сети.