prosdo.ru
добавить свой файл
1

Учитель: Женщина - с нами, когда мы рождаемся,

Женщина - с нами в последний наш час,

Женщина - знамя, когда мы сражаемся Женщина - радость раскрывшихся глаз.

Первая наша влюбленность и счастье,

В лучшем стремлении - первый привет.

В битве за право - огонь соучастья.

Женщина - музыка. Женщина - свет.


К. Бальмонт.

Сколько нежности и благодарности к женщине хранят эти строки. Во все века поэты воспевали женщину - мать, труженицу; называли её «хранительницей домашнего очага», видели в ней существо нежное и хрупкое. Мужчины часто называют женщин «слабым полом». Но жизнь не раз доказывала обратное.

Испытанием на мужество, на выносливость для женщин была Великая Отечественная война. Женщины уходили на фронт. Они утоляли боль и подносили снаряды, они были снайперами, летчиками, моряками, танкистами - они были солдатами. Но слово тоже было оружием, русский язык - немеркнущей ценностью, и они становились поэтами.

52-летняя Анна Андреевна Ахматова и 30-летняя Ольга Фёдоровна Берггольц - поэтический, суровый и возвышенный нерв блокадного Ленинграда. Крестьянская дочка Соломея Нерис в тяжкие дни войны мечтает об освобожденной земле. На фронт идёт 17-летняя Юлия Друнина, становится медсестрой Вероника Тушнова. Наши женщины, наши солдаты и поэты. Что же побудило их пойти на фронт?

Чтобы ответить на этот вопрос, прочтем несколько отрывков из автобиографии Юлии Друниной:

1-ый: «Когда началась война, я, ни на минуту не сомневаясь, что враг будет молниеносно разгромлен, больше всего боялась, что это произойдет без моего участия, что я не успею попасть на фронт.

Страх «опоздать» погнал меня в военкомат 22 июня, но проклятая застенчивость заставила в ответ на раздражённый вопрос усталого военкома:

«А тебе, девочка, что здесь нужно?» - спешно отступать. Ведь я чувствовала себя жалкой просительницей - до совершеннолетия не хватало, увы, целых двух лет .


2-ой: А много лет спустя появилось стихотворение:

Нет, это не заслуга, а удача

Стать девушке солдатом на войне.

Когда б сложилась жизнь моя иначе,

Как в День Победы стыдно было б мне...

С восторгом нас, девчонок, не встречали,

Нас гнал домой охрипший военком.

Так было в сорок первом. А медали

И прочие регалии - потом...

Смотрю назад, в продымленные дали:

Нет, не заслугой в тот зловещий год,

А высшей честью школьницы считали

Возможность умереть за свой народ.

(Б. Окуджава «До свидания, мальчики...)

3-ий: Путь к победе был труден и долог. 1418 дней войны...

И каждый из них - это кровь и смерть, боль и горечь утрат, гибель лучших сынов и дочерей России.


Побледнев, стиснув зубы до хруста.

От родного окопа, одна

Ты должна оторваться и бруствер

Проскочить под обстрелом должна.

Ты должна. Хоть вернёшься едва ли,

Хоть «Не смей» повторяет комбат.

Даже танки (они же из стали!)

В трёх шагах от окопа горят.

Ты должна. Ведь нельзя притворяться

Пред собой, что не слышишь в ночи,

Как почти безнадёжно «Сестрица»

Кто-то там, под обстрелом, кричит...

4-ый:

Только что пришла с передовой

Мокрая, замерзшая и злая,

А в землянке нету никого,

И, конечно, печка затухает.

Так устала - руки не поднять,

Не до дров - согреюсь под шинелью

Из землянки выбегаю в ночь,

А навстречу мне рванулось пламя.

Мне навстречу - те, кому помочь

Я должна спокойными руками.

И за то, что снова до утра

Смерть ползти со мною будет рядом,


Мимоходом: «Молодец, сестра!» -

Крикнут мне товарищи в награду.

Да ещё сияющий комбат

Руки мне протянет после боя:

«Старшина, родная! Как я рад,

Что опять осталась ты живою!»


(Грамзапись стихов Ю. Друниной «Я ушла из детства...», «Качается рожь несжатая...»)


5-ый: «В одной из атак на Холмы была убита Зинаида Самсонова, Зинка - девушка, о которой на нашем фронте уже ходили легенды. Она всегда была впереди, а когда впереди девушка, можно ли мужчине показать свой страх? И тот, кто вдруг заколебался, кто не в силах был подняться под ураганным огнём, видел перед собой спокойные серые глаза и слышал чуть хрипловатый девичий голос: «А ну, орёл, что в землю врос? Успеешь ещё в ней належаться!»

В батальоне нас, девушек, было всего две. Спали мы, подостлав под себя одну шинель, накрывшись другой, ели из одного котелка - как тут не подружиться?

Зина умерла, так и не узнав, что ей присвоено звание Героя Советского Союза...». Ей посвящено это стихотворение.


6-ой:

Мы легли у разбитой ели,

Ждем, когда же начнет светлеть.

Под шинелью вдвоём теплее

На продрогшей гнилой земле

- Знаешь, Юлька, я против грусти,

Но сегодня она - не в счет.

Дома, в яблочном захолустье,

Мама, мамка моя живет.

У тебя есть друзья, любимый,

У меня - лишь я одна.

Пахнет в доме квашнёй и дымом,

За порогом бурлит весна.

Старой кажется: каждый кустик

Беспокойную дочку ждёт...

Знаешь, Юлька, я - против грусти,

Но сегодня она - не в счет.

Отогрелись мы еле-еле.

Вдруг нежданный приказ: «Вперед!»

Снова рядом в сырой шинели

Светлокосый солдат идет.

7-ой:


С каждым днем становилось горше.

Шли без митингов и знамён.

В окруженье попал под Оршей

Наш потрепанный батальон.

Зинка нас повела в атаку,

Мы пробились по черной ржи,

По воронкам и буеракам,

Через смертные рубежи.

Мы не ждали посмертной славы,

Мы хотели со славой жить ...

Почему же в бинтах кровавых

Светлокосый солдат лежит?


Её тело своей шинелью


Укрывала я, зубы сжав.


Белорусские ветры пели


О рязанских глухих садах.


8-ой:


... Знаешь, Зинка, я - против грусти


Но сегодня она - не в счет.


Где-то в яблочном захолустье,


Мама, мамка твоя живет.


У меня есть друзья, любимый,


У неё ты была одна.


Пахнет в доме квашнёй и дымом,


За порогом стоит весна.


И старушка в цветастом платье

У иконы свечу зажгла. ...


Я не знаю, как написать ей,


Чтоб тебя она не ждала.


9-ый: Много лет спустя, уже после войны Юлия Друнина вспоминала: «Вот, казалось, что годы притупили боль фронтовых воспоминаний, а они снова пошли на меня в атаку. И все чаще думаю, что самыми главными, самыми весомыми в моей жизни были те четыре года на войне».


(Грамзапись стихотворения «Я принесла домой...»)

Учитель: Вероника Тушнова пришла в поэзию вместе с поколением фронтовиков (она и сама была врачом в госпитале), но, в отличие от большинства из них, заявила о себе сравнительно поздно (во время дебюта в печати ей было уже двадцать девять лет) и как-то негромко. Её лирика -лирика любви, человечности, грусти с теми «благородством и широтой чувств», которые отмечали все критики её творчест­ва. Её стихи не звучат как набат, не зовут в бой. Они передают личные переживания поэта, её собственное видение войны, трудовые будни в госпитале...



Хмуро встретили мня в палате.


Оплывала на столе свеча.


Человек метался не кровати,


Что-то исступлённое крича.


Я из стиснутой руки солдата


Осторожно вынула сама


Неприглядный, серый и помятый


Листик деревенского письма.


Там, в письме, рукою не умелой


По-печатному писала мать,


Что жива, а хата погорела,


И вестей от брата не слыхать.


Что не мало горя повидали,


Что невзгодам не было конца,


Что жену с ребенком расстреляли.


Уходя, у самого крыльца.

Побледневший, тихий и суровый


В голубые мартовские дни


Он ушел в своей шинели новой,


Затянув скрипучие ремни.


В коридоре хрустнул пол дощатый,


Дверь внизу захлопнулась, звеня.


Человек, не знающий пощады,


Шел вперед, на линию огня.


Шел он, плечи крепкие сутуля,


Нёс он ношу - ненависть свою.


Только бы его шальная пуля


Не задела где-нибудь в бою...


Е только не рванулась бы граната,


Бомба не провыла на пути,


Потому что ненависть солдату


Нужно до Берлина донести!


11-ый: Далеко не все признавали поэзию Вероники Тушновой, критиковали за подражание другим поэтам. Но самое лучшее в её стихах как раз то, что было исторгнуто из глубоко потрясённого войной сердца женщины и матери.


Бои ушли. Завесой плотной


Плывут туманы вслед врагам,


И снега чистые полотна


Расстелены по берегам.


И слышно: птица птицу кличет,


Тревожа утреннюю стынь.


И бесприютен голос птичий

Среди обугленных пустынь.



Он бьётся, жалобный и тонкий,


О синеву ручного льда,


Как будто мать зовет ребенка,


Потерянного навсегда.


Кружит он в скованном просторе,


Звеня немыслимой тоской

Как будто человечье горе

Осталось плакать над рекой.


12-ый: Жизнь поэтессы оборвалась, едва перешагнув порог пятидесятилетия. О том, какой след оставило её творчество в современной поэзии, хорошо сказала в посвященном ей стихотворении Юлия Друнина:


Твой голос - тихий как сердцебиенье.


В нем чувствуется школа поколенья.


Науку скромности прошедших на войне –


Тех, что свою «карьеру» начинали


В сырой землянке - не в концертном зале


И не в огне реклам - в другом огне...


13-ый: довольно редкий случай в литературе: точно известна

дата рождения всенародной известности поэта. Одним днём, одним часом Ольга Бергольц стала родной и близкой всем многострадальным ленинградцам.

Вспоминает современник писательницы: «... Февраль сорок второго был особенно тяжёл, - силы города оказались на исходе... Это был месяц смерти... Несколько дней не работало радио, никто не видел газет. Ленинград, со своими обледенелыми шпилями, снеговыми громадами домов и узкими от снега мёртвыми улицами, со своей особой, островной тишиной, оцепенелый, недвижный, безмолвный был похож на огромный фантастический айсберг, заключивший в своём ледяном чреве остатки былой цивилизации.


14-ый: Но вот в один из дней страшного февраля, когда все

осаждённые ждали голоса радио - голоса, связывающего замерзающих, обессиленных, голодных блокадников с жизнью, в чёрных тарелках послышалось лёгкое шуршание. Все, в ком теплилась ещё надежда на жизнь, напряглись в ожидании. Что скажут? А сквозь казавшееся потусторонними треск и шуршание то шёпотом, то навзрыд пробивался к людям слабый женский голос. Удивительно - это был голос поэзии, по радио звучали стихи. И ленинградцы: женщины, старики, дети, солдаты, раненые, переживавшие самую страшную в истории войны блокаду, - ожили, встрепенулись навстречу этому голосу, навстречу стихам.



15-ый: С этого дня судьба каждого жителя осажденного

Ленинграда слилась с судьбой Ольги Федоровны Бергольц. Стихи поэтессы вошли в каждый дом, в каждую семью, в сердце каждого, потому что это был голос мужества, душевной спокойности, необыкновенной искренности.

Ленинград в декабре, Ленинград в декабре!

О, как ставенки стонут на темной заре,

Как угрюмо твоё ледяное жильё,

Как врагами изранено тело твоё...

Мама, Родина светлая,

из-за кольца Ты твердишь:

«Ежечасно гордимся собой».

Да, мы вновь не отводим от смерти лица,

Принимаем голодный и медленный бой.


(Грамзапись « О новом годе в Ленинграде», ст.1)


16-ый:

О, какая отрада, какая великая гордость

Знать, что в будущем каждому скажешь в ответ:

- Я жила в Ленинграде,

в декабре сорок первого года,

Вместе с ним принимала известия первых побед.-

... Нет, не вышло второе письмо на далекую Каму.

Это гимн ленинградцам - опухшим, упрямым, родным.

Я отправляю от имени их за кольцо телеграмму:

«Живы. Выдержим. Победим!»


17-ый: Ленинград во вражеском кольце. Неперерезаннои

осталась лишь узкая полоска воды Ладожского озёра. Зимой, когда озеро замерзало, то по льду была проложена дорога. Народ очень точно назвал её Дорогой жизни. От неё зависело спасение жителей Ленинграда.

18-ый:

И было так: на всем ходу Машина задняя осела.

Шофер вскочил, шофер на льду.

Ну, так и есть, мотор заело.

Ремонт на 5 минут - пустяк.

Поломка эта - не угроза,

Да рук не разомкнуть никак:

Их на руле свело морозом.

Чуть разогнешь - опять сведет.

Стоять? А хлеб? Других дождаться?


А хлеб - две тонны? Он спасет

Шестнадцать тысяч ленинградцев.

И вот в бензине руки он

Смочил, поджег их от мотора –

И быстро двинулся ремонт

В пылающих руках шофера.

Вперед! Как ноют волдыри,

Примерзли к варежкам ладони.

Но он доставит хлеб, пригонит

К хлебопекарне - до зари

Шестнадцать тысяч матерей

Пайки получат на заре -

125 блокадных грамм

С огнем и кровью пополам

О, мы познали в декабре:

Не зря «священным даром» назван

Обычный хлеб, и тяжкий грех

Хотя бы крошку бросить наземь.

19-ый: Стихи о войне... Стихи, написанные в осажденная

городе, написанные кровью сердца, болью души, стихи

знакомые каждому ленинградцу:

О ночное воющее небо,

дрожь земли, обвал невдалеке,

бедный ленинградский ломтик хлеба –

он почти не весит на руке...


За стихами Ольги Берггольц встают перед нами картины тяжких

мук, перенесенных ленинградцами, напряжения их великого и

трагического подвига.


Скрипят, скрипят по Невскому полозья.

На детских санках, узеньких, смешных,

В кастрюльках воду голубую возят,

Дрова и скарб, умерших и больных...

Скрипят полозья в городе, скрипят...

Как многих нам уже не досчитаться!

Но мы не плачем: правду говорят,

Что слезы вымерли у ленинградцев.


20-й: В этих стихах боль. Но это не жалобы. Через все

тяготы блокадного быта в стихах Ольги Берггольц проступает твердая уверенность в победе - победе военной и духовной, основанной на спокойности и человечности людей, сумевших в самых страшных условиях «не превратиться в оборотня, в зверя» и не просто выжить - вдохнуть свою веру в других, протянуть им руку помощи.



Да, мы не скроем - в эти дни

Мы ели клей, потом ремни,

Но, съев похлебку из ремней,

Вставай к станку упрямый мастер,

Чтобы точить орудий части,

Необходимые войне.

И он точил, пока рука

Могла производить движенья.

А если падал - у станка,

Как падает солдат в сраженье.


21-й: В годы войны русское слово стало грозным оружием.

Стихи поэтов мобилизовали народ на борьбу, давали людям уверенность в победе, скорбели о родной земле, попранной врагом, и мечтали вновь увидеть ее освобожденной, подобно литовской поэтессе Саломее Нерис:


Как я бездольна! Слезоньки

Застят

Очи мне тьмою...

Будешь ли снова, майское счастье,

Счастье весною?

Будет ли песня вновь раздаваться

Скворушки - братца?

Петь я хочу, хочу улыбаться,

Звонко смеяться...

Слов не хватает! - всех - то их мало,

Сколько ни сетуй!

Я бы снежинкой белой припала

К родине светлой.