prosdo.ru
добавить свой файл
1 2 3 4

Начало формы

Конец формы

Николай Васильевич Гоголь. Невский проспект




---------------------------------------------------------------

Оригинал текста: в Публичной электронной библиотеке Евгения Пескина

---------------------------------------------------------------


Нет ничего лучше Невского проспекта, по крайней мере в Петербурге; для

него он составляет все. Чем не блестит эта улица - красавица нашей столицы!

Я знаю, что ни один из бледных и чиновных ее жителей не променяет на все

блага Невского проспекта. Не только кто имеет двадцать пять лет от роду,

прекрасные усы и удивительно сшитый сюртук, но даже тот, у кого на

подбородке выскакивают белые волоса и голова гладка, как серебряное блюдо, и

тот в восторге от Невского проспекта. А дамы! О, дамам еще больше приятен

Невский проспект. Да и кому же он не приятен? Едва только взойдешь на

Невский проспект, как уже пахнет одним гуляньем. Хотя бы имел какое-нибудь

нужное, необходимое дело, но, взошедши на него, верно, позабудешь о всяком

деле. Здесь единственное место, где показываются люди не по необходимости,

куда не загнала их надобность и меркантильный интерес, объемлющий весь

Петербург. Кажется, человек, встреченный на Невском проспекте, менее эгоист,

нежели в Морской, Гороховой, Литейной, Мещанской и других улицах, где

жадность и корысть, и надобность выражаются на идущих и летящих в каретах и

на дрожках. Невский проспект есть всеобщая коммуникация Петербурга. Здесь

житель Петербургской или Выборгской части, несколько лет не бывавший у

своего приятеля на Песках или у Московской заставы, может быть уверен, что

встретится с ним непременно. Никакой адрес-календарь и справочное место не

доставят такого верного известия, как Невский проспект. Всемогущий Невский


проспект! Единственное развлечение бедного на гулянье Петербурга! Как чисто

подметены его тротуары, и, боже, сколько ног оставило на нем следы свои! И

неуклюжий грязный сапог отставного солдата, под тяжестью которого, кажется,

трескается самый гранит, и миниатюрный, легкий, как дым, башмачок

молоденькой дамы, оборачивающей свою головку к блестящим окнам магазина, как

подсолнечник к солнцу, и гремящая сабля исполненного надежд прапорщика,

проводящая по нем резкую царапину, - все вымещает на нем могущество силы или

могущество слабости. Какая быстрая совершается на нем фантасмагория в

течение одного только дня! Сколько вытерпит он перемен в течение одних

суток! Начнем с самого раннего утра, когда весь Петербург пахнет горячими,

только что выпеченными хлебами и наполнен старухами в изодранных платьях и

салопах, совершающими свои наезды на церкви и на сострадательных прохожих.

Тогда Невский проспект пуст: плотные содержатели магазинов и их комми еще

спят в своих голландских рубашках или мылят свою благородную щеку и пьют

кофей; нищие собираются у дверей кондитерских, где сонный ганимед, летавший

вчера, как муха, с шоколадом, вылезает, с метлой в руке, без галстука, и

швыряет им черствые пироги и объедки. По улицам плетется нужный народ:

иногда переходят ее русские мужики, спешащие на работу, в сапогах,

запачканных известью, которых и Екатерининский канал, известный своею

чистотою, не в состоянии бы был обмыть. В это время обыкновенно неприлично

ходить дамам, потому что русский народ любит изъясняться такими резкими

выражениями, каких они, верно, не услышат даже в театре. Иногда сонный

чиновник проплетется с портфелем под мышкою, если через Невский проспект

лежит ему дорога в департамент. Можно сказать решительно, что в это время,


то есть до двенадцати часов, Невский проспект не составляет ни для кого

цели, он служит только средством: он постепенно наполняется лицами, имеющими

свои занятия, свои заботы, свои досады, но вовсе не думающими о нем. Русский

мужик говорит о гривне или о семи грошах меди, старики и старухи размахивают

руками или говорят сами с собою, иногда с довольно разительными жестами, но

никто их не слушает и не смеется над ними, выключая только разве мальчишек в

пестрядевых халатах, с пустыми штофами или готовыми сапогами в руках,

бегущих молниями по Невскому проспекту. В это время, что бы вы на себя ни

надели, хотя бы даже вместо шляпы картуз был у вас на голове, хотя бы

воротнички слишком далеко высунулись из вашего галстука, - никто этого не

заметит.

В двенадцать часов на Невский проспект делают набеги гувернеры всех

наций с своими питомцами в батистовых воротничках. Английские Джонсы и

французские Коки идут под руку с вверенными их родительскому попечению

питомцами и с приличною солидностью изъясняют им, что вывески над магазинами

делаются для того, чтобы можно было посредством их узнать, что находится в

самых магазинах. Гувернантки, бледные миссы и розовые славянки, идут

величаво позади своих легеньких, вертлявых девчонок, приказывая им поднимать

несколько выше плечо и держаться прямее; короче сказать, в это время Невский

проспект - педагогический Невский проспект. Но чем ближе к двум часам, тем

уменьшается число гувернеров, педагогов и детей: они наконец вытесняются

нежными их родителями, идущими под руку с своими пестрыми, разноцветными,

слабонервными подругами. Мало-помалу присоединяются к их обществу все,

окончившие довольно важные домашние занятия, как-то: поговорившие с своим

доктором о погоде и о небольшом прыщике, вскочившем на носу, узнавшие о


здоровье лошадей и детей своих, впрочем показывающих большие дарования,

прочитавшие афишу и важную статью в газетах о приезжающих и отъезжающих,

наконец выпивших чашку кофию и чаю; к ним присоединяются и те, которых

завидная судьба наделила благословенным званием чиновников по особенным

поручениям. К ним присоединяются и те, которые служат в иностранной коллегии

и отличаются благородством своих занятий и привычек. Боже, какие есть

прекрасные должности и службы! как они возвышают и услаждают душу! но, увы!

я не служу и лишен удовольствия видеть тонкое обращение с собою начальников.

Все, что вы ни встретите на Невском проспекте, все исполнено приличия:

мужчины в длинных сюртуках, с заложенными в карманы руками, мамы в розовых,

белых и бледно-голубых атласных рединготах и шляпках. Вы здесь встретите

бакенбарды единственные, пропущенные с необыкновенным и изумительным

искусством под галстук, бакенбарды бархатные, атласные, черные, как соболь

или уголь, но, увы, принадлежащие только одной иностранной коллегии.

Служащим в других департаментах провидение отказало в черных бакенбардах,

они должны, к величайшей неприятности своей, носить рыжие. Здесь вы

встретите усы чудные, никаким пером, никакою кистью не изобразимые; усы,

которым посвящена лучшая половина жизни, - предмет долгих бдений во время

дня и ночи, усы, на которые излились восхитительнейшие духи и ароматы и

которых умастили все драгоценнейшие и редчайшие сорта помад, усы, которые

заворачиваются на ночь тонкою веленевою бумагою, усы, к которым дышит самая

трогательная привязанность их посессоров и которым завидуют проходящие.

Тысячи сортов шляпок, платьев, платков, - пестрых, легких, к которым иногда

в течение целых двух дней сохраняется привязанность их владетельниц, ослепят


хоть кого на Невском проспекте. Кажется, как будто целое море мотыльков

поднялось вдруг со стеблей и волнуется блестящею тучею над черными жуками

мужеского пола. Здесь вы встретите такие талии, какие даже вам не снились

никогда: тоненькие, узенькие талии, никак не толще бутылочной шейки,

встретясь с которыми, вы почтительно отойдете к сторонке, чтобы как-нибудь

неосторожно не толкнуть невежливым локтем; сердцем вашим овладеет робость и

страх, чтобы как-нибудь от неосторожного даже дыхания вашего не переломилось

прелестнейшее произведение природы и искусства. А какие встретите вы дамские

рукава на Невском проспекте! Ах, какая прелесть! Они несколько похожи на два

воздухоплавательные шара, так что дама вдруг бы поднялась на воздух, если бы

не поддерживал ее мужчина; потому что даму так же легко и приятно поднять на

воздух, как подносимый ко рту бокал, наполненный шампанским. Нигде при

взаимной встрече не раскланиваются так благородно и непринужденно, как на

Невском проспекте. Здесь вы встретите улыбку единственную, улыбку верх

искусства, иногда такую, что можно растаять от удовольствия, иногда такую,

что увидите себя вдруг ниже травы и потупите голову, иногда такую, что

почувствуете себя выше адмиралтейского шпица и поднимете ее вверх. Здесь вы

встретите разговаривающих о концерте или о погоде с необыкновенным

благородством и чувством собственного достоинства. Тут вы встретите тысячу

непостижимых характеров и явлений. Создатель! какие странные характеры

встречаются на Невском проспекте! Есть множество таких людей, которые,

встретившись с вами, непременно посмотрят на сапоги ваши, и, если вы

пройдете, они оборотятся назад, чтобы посмотреть на ваши фалды. Я до сих пор

не могу понять, отчего это бывает. Сначала я думал, что они сапожники, но,


однако же, ничуть не бывало: они большею частию служат в разных

департаментах, многие из них превосходным образом могут написать отношение

из одного казенного места в другое; или же люди, занимающиеся прогулками,

чтением газет по кондитерским, - словом, большею частию всь порядочные люди.

В это благословенное время от двух до трех часов пополудни, которое может

назваться движущеюся столицею Невского проспекта, происходит главная

выставка всех лучших произведений человека. Один показывает щегольской

сюртук с лучшим добром, другой - греческий прекрасный нос, третий несет

превосходные бакенбарды, четвертая - пару хорошеньких глазок и удивительную

шляпку, пятый - перстень с талисманом на щегольском мизинце, шестая - ножку

в очаровательном башмачке, седьмой - галстук, возбуждающий удивление, осьмой

- усы, повергающие в изумление. Но бьет три часа, и выставка оканчивается,

толпа редеет... В три часа - новая перемена. На Невском проспекте вдруг

настает весна: он покрывается весь чиновниками в зеленых вицмундирах.

Голодные титулярные, надворные и прочие советники стараются всеми силами

ускорить свой ход. Молодые коллежские регистраторы, губернские и коллежские

секретари спешат еще воспользоваться временем и пройтиться по Невскому

проспекту с осанкою, показывающею, что они вовсе не сидели шесть часов в

присутствии. Но старые коллежские секретари, титулярные и надворные

советники идут скоро, потупивши голову: им не до того, чтобы заниматься

рассматриванием прохожих; они еще не вполне оторвались от забот своих; в их

голове ералаш и целый архив начатых и неоконченных дел; им долго вместо

вывески показывается картонка с бумагами или полное лицо правителя

канцелярии.

С четырех часов Невский проспект пуст, и вряд ли вы встретите на нем


хотя одного чиновника. Какая-нибудь швея из магазина перебежит через Невский

проспект с коробкою в руках, какая-нибудь жалкая добыча человеколюбивого

повытчика, пущенная по миру во фризовой шинели, какой-нибудь заезжий чудак,

которому все часы равны, какая-нибудь длинная высокая англичанка с ридикюлем

и книжкою в руках, какой-нибудь артельщик, русский человек в демикотоновом

сюртуке с талией на спине, с узенькою бородою, живущий всю жизнь на живую

нитку, в котором все шевелится: спина, и руки, и ноги, и голова, когда он

учтиво проходит по тротуару, иногда низкий ремесленник; больше никого не

встретите вы на Невском проспекте.

Но как только сумерки упадут на домы и улицы и будочник, накрывшись

рогожею, вскарабкается на лестницу зажигать фонарь, а из низеньких окошек

магазинов выглянут те эстампы, которые не смеют показаться среди дня, тогда

Невский проспект опять оживает и начинает шевелиться. Тогда настает то

таинственное время, когда лампы дают всему какой-то заманчивый, чудесный

свет. Вы встретите очень много молодых людей, большею частию холостых, в

теплых сюртуках и шинелях. В это время чувствуется какая-то цель, или,

лучше, что-то похожее на цель, что-то чрезвычайно безотчетное; шаги всех

ускоряются и становятся вообще очень неровны. Длинные тени мелькают по

стенам и мостовой и чуть не достигают головами Полицейского моста. Молодые

коллежские регистраторы, губернские и коллежские секретари очень долго

прохаживаются; но старые коллежские регистраторы, титулярные и надворные

советники большею частию сидят дома, или потому, что это народ женатый, или

потому, что им очень хорошо готовят кушанье живущие у них в домах

кухарки-немки. Здесь вы встретите почтенных стариков, которые с такою

важностью и с таким удивительным благородством прогуливались в два часа по

Невскому проспекту. Вы их увидите бегущими так же, как молодые коллежские

регистраторы, с тем, чтобы заглянуть под шляпку издали завиденной дамы,

которой толстые губы и щеки, нащекатуренные румянами, так нравятся многим

гуляющим, а более всего сидельцам, артельщикам, купцам, всегда в немецких

сюртуках гуляющим целою толпою и обыкновенно под руку.

- Стой! - закричал в это время поручик Пирогов, дернув шедшего с ним

молодого человека во фраке и плаще.- Видел?

- Видел, чудная, совершенно Перуджинова Бианка.

- Да ты о ком говоришь?

- Об ней, о той, что с темными волосами. И какие глаза! боже, какие

глаза! Все положение, и контура, и оклад лица - чудеса!

- Я говорю тебе о блондинке, что прошла за ней в ту сторону. Что ж ты

не идешь за брюнеткою, когда она так тебе понравилась?

- О, как можно! - воскликнул, закрасневшись, молодой человек во фраке.-

Как будто она из тех, которые ходят ввечеру по Невскому проспекту; это

должна быть очень знатная дама, - продолжал он, вздохнувши, - один плащ на

ней стоит рублей восемьдесят!

- Простак!- закричал Пирогов, насильно толкнувши его в ту сторону, где

развевался яркий плащ ее.- Ступай, простофиля, прозеваешь! а я пойду за

блондинкою.

Оба приятеля разошлись.

"Знаем мы вас всех", - думал про себя с самодовольною и самонадеянною

улыбкою Пирогов, уверенный, что нет красоты, могшей бы ему противиться.

Молодой человек во фраке и плаще робким и трепетным шагом пошел в ту

сторону, где развевался вдали пестрый плащ, то окидывавшийся ярким блеском

по мере приближения к свету фонаря, то мгновенно покрывавшийся тьмою по

удалении от него. Сердце его билось, и он невольно ускорял шаг свой. Он не


смел и думать о том, чтобы получить какое-нибудь право на внимание улетавшей

вдали красавицы, тем более допустить такую черную мысль, о какой намекал ему

поручик Пирогов; но ему хотелось только видеть дом, заметить, где имеет

жилище это прелестное существо, которое, казалось, слетело с неба прямо на

Невский проспект и, верно, улетит неизвестно куда. Он летел так скоро, что

сталкивал беспрестанно с тротуара солидных господ с седыми бакенбардами.

Этот молодой человек принадлежал к тому классу, который составляет у нас

довольно странное явление и столько же принадлежит к гражданам Петербурга,

сколько лицо, являющееся нам в сновидении, принадлежит к существенному миру.

Это исключительное сословие очень необыкновенно в том городе, где всь или

чиновники, или купцы, или мастеровые немцы. Это был художник. Не правда ли,

странное явление? Художник петербургский! художник в земле снегов, художник

в стране финнов, где все мокро, гладко, ровно, бледно, серо, туманно. Эти

художники вовсе не похожи на художников итальянских, гордых, горячих, как

Италия и ее небо; напротив того, это большею частию добрый, кроткий народ,

застенчивый, беспечный, любящий тихо свое искусство, пьющий чай с двумя

приятелями своими в маленькой комнате, скромно толкующий о любимом предмете

и вовсе небрегущий об излишнем. Он вечно зазовет к себе какую-нибудь нищую

старуху и заставит ее просидеть битых часов шесть, с тем, чтобы перевести на

полотно ее жалкую, бесчувственную мину. Он рисует перспективу своей комнаты,

в которой является всякий художественный вздор: гипсовые руки и ноги,

сделавшиеся кофейными от времени и пыли, изломанные живописные станки,

опрокинутая палитра, приятель, играющий на гитаре, стены, запачканные

красками, с растворенным окном, сквозь которое мелькает бледная Нева и


бедные рыбаки в красных рубашках. У них всегда почти на всем серенький

мутный колорит - неизгладимая печать севера. При всем том они с истинным

наслаждением трудятся над своею работою. Они часто питают в себе истинный

талант, и если бы только дунул на них свежий воздух Италии, он бы, верно,

развился так же вольно, широко и ярко, как растение, которое выносят наконец

из комнаты на чистый воздух. Они вообще очень робки: звезда и толстый эполет

приводят их в такое замешательство, что они невольно понижают цену своих

произведений. Они любят иногда пощеголять, но щегольство это всегда кажется

на них слишком резким и несколько походит на заплату. На них встретите вы

иногда отличный фрак и запачканный плащ, дорогой бархатный жилет и сюртук

весь в красках. Таким же самым образом, как на неоконченном их пейзаже

увидите вы иногда нарисованную вниз головою нимфу, которую он, не найдя

другого места, набросал на запачканном грунте прежнего своего произведения,

когда-то писанного им с наслаждением. Он никогда не глядит вам прямо в

глаза; если же глядит, то как-то мутно, неопределенно; он не вонзает в вас

ястребиного взора наблюдателя или соколиного взгляда кавалерийского офицера.

Это происходит оттого, что он в одно и то же время видит и ваши черты, и

черты какого-нибудь гипсового Геркулеса, стоящего в его комнате, или ему

представляется его же собственная картина, которую он еще думает произвесть.

От этого он отвечает часто несвязно, иногда невпопад, и мешающиеся в его

голове предметы еще более увеличивают его робость. К такому роду принадлежал

описанный нами молодой человек, художник Пискарев, застенчивый, робкий, но в

душе своей носивший искры чувства, готовые при удобном случае превратиться в

пламя. С тайным трепетом спешил он за своим предметом, так сильно его


поразившим, и, казалось, дивился сам своей дерзости. Незнакомое существо, к

которому так прильнули его глаза, мысли и чувства, вдруг поворотило голову и

взглянуло на него. Боже, какие божественные черты! Ослепительной белизны

прелестнейший лоб осенен был прекрасными, как агат, волосами. Они вились,

эти чудные локоны, и часть их, падая из-под шляпки, касалась щеки, тронутой

тонким свежим румянцем, проступившим от вечернего холода. Уста были замкнуты

целым роем прелестнейших грез. Все, что остается от воспоминания о детстве,

что дает мечтание и тихое вдохновение при светящейся лампаде, - все это,

казалось, совокупилось, слилось и отразилось в ее гармонических устах. Она

взглянула на Пискарева, и при этом взгляде затрепетало его сердце; она

взглянула сурово, чувство негодования проступило у ней на лице при виде

такого наглого преследования; но на этом прекрасном лице и самый гнев был

обворожителен. Постигнутый стыдом и робостью, он остановился, потупив глаза;

но как утерять это божество и не узнать даже той святыни, где оно опустилось

гостить? Такие мысли пришли в голову молодому мечтателю, и он решился

преследовать. Но, чтобы не дать этого заметить, он отдалился на дальнее

расстояние, беспечно глядел по сторонам и рассматривал вывески, а между тем

не упускал из виду ни одного шага незнакомки. Проходящие реже начали

мелькать, улица становилась тише; красавица оглянулась, и ему показалось,

как будто легкая улыбка сверкнула на губах ее. Он весь задрожал и не верил

своим глазам. Нет, это фонарь обманчивым светом своим выразил на лице ее

подобие улыбки; нет, это собственные мечты смеются над ним. Но дыхание

занялось в его груди, все в нем обратилось в неопределенный трепет, все

чувства его горели, и все перед ним окунулось каким-то туманом. Тротуар



следующая страница >>