prosdo.ru   1 ... 2 3 4

своего только одна Русь, художник-самоучка, отыскавший сам в душе своей, без

учителей и школы, правила и законы, увлеченный только одною жаждою

усовершенствованья и шедший, по причинам, может бытъ, неизвестным ему

самому, одною только указанною из души дорогою; одно из тех самородных чуд,

которых часто современники честят обидным словом "невежи" и которые не

охлаждаются от охулений и собственных неудач, получают только новые рвенья и

силы, и уже далеко в душе своей уходят от тех произведений, за которые

получили титло невежи. Высоким внутренным инстинктом почуял он присутствие

мысли в каждом предмете; постигнул сам собой истинное значение слова

"историческая живопись"; постигнул, почему простую головку, простой портрет

Рафаэля, Леонардо да Винчи, Тициана, Корреджио можно назвать историческою

живописью и почему огромная картина исторического содержания все-таки будет

tableau de genre6, несмотря на все притязанья художника на историческую

живопись. И внутреннее чувство, и собственное убеждение обратили кисть его к

христианским предметам, высшей и последней ступени высокого. У него не было

честолюбия или раздражительности, так неотлучной от характера многих

художников. Это был твердый характер, честный, прямой человек, даже грубый,

покрытый снаружи несколько черствой корою, не без некоторой гордости в душе,

отзывавшийся о людях вместе и снисходительно и резко. "Что на них глядеть, -

обыкновенно говорил он, - ведь я не для них работаю. Не в гостиную понесу я

мои картины, их поставят в церковь. Кто поймет меня - поблагодарит, не

поймет - все-таки помолится богу. Светского человека нечего винить, что он

не смыслит живописи; зато он смыслит в картах, знает толк в хорошем вине, в

лошадях, - зачем знать больше барину? Еще, пожалуй, как попробует того да


другого да пойдет умничать, тогда и житья от него не будет! Всякому свое,

всякий пусть занимается своим. По мне, уж лучше тот человек, который говорит

прямо, что он не знает толку, нежели тот, который корчит лицемера, говорит,

будто бы знает то, чего не знает, и только гадит да портит". Он работал за

небольшую плату, то есть за плату, которая была нужна ему только для

поддержанья семейства и для доставленья возможности трудиться. Кроме того,

он ни в каком случае не отказывался помочь другому и протянуть руку помощи

бедному художнику; веровал простой, благочестивой верою предков, и оттого,

может быть, на изображенных им лицах являлось само собою то высокое

выраженье, до которого не могли докопаться блестящие таланты. Наконец

постоянством своего труда и неуклонностью начертанного себе пути он стал

даже приобретать уважение со стороны тех, которые честили его невежей и

доморощенным самоучкой. Ему давали беспрестанно заказы в церкви, и работа у

него не переводилась. Одна из работ заняла его сильно. Не помню уже, в чем

именно состоял сюжет ее, знаю только то - на картине нужно было поместить

духа тьмы. Долго думал он над тем, какой дать ему образ; ему хотелось

осуществить в лице его все тяжелое, гнетущее человека. При таких

размышлениях иногда проносился в голове его образ таинственного ростовщика,

и он думал невольно: "Вот бы с кого мне следовало написать дьявола". Судите

же об его изумлении, когда один раз, работая в своей мастерской, услышал он

стук в дверь, и вслед за тем прямо вошел и нему ужасный ростовщик. Он не мог

не почувствовать какой-то внутренней дрожи, которая пробежала невольно по

его телу.

----

6 жанровая картина (франц.)

- Ты художник? - сказал он без всяких церемоний моему отцу.


- Художник, - сказал отец в недоуменье, ожидая, что будет далее.

- Хорошо. Нарисуй с меня портрет. Я, может быть, скоро умру, детей у

меня нет; но я не хочу умереть совершенно, я хочу жить. Можешь ли ты

нарисовать такой портрет, чтобы был совершенно как живой?

Отец мой подумал: "Чего лучше? - он сам просится в дьяволы ко мне на

картину". Дал слово. Они уговорились во времени и цене, и на другой же день,

схвативши палитру и кисти, отец мой уже был у него. Высокий двор, собаки,

железные двери и затворы, дугообразные окна, сундуки, покрытые странными

коврами, и, наконец, сам необыкновенный хозяин, севший неподвижно перед ним,

- все это произвело на него странное впечатление. Окна, как нарочно, были

заставлены и загромождены снизу так, что давали свет только с одной

верхушки. "Черт побери, как теперь хорошо осветилось его лицо!" - сказал он

про себя и принялся жадно писать, как бы опасаясь, чтобы как-нибудь не

исчезло счастливое освещение. "Экая сила! - повторил он про себя. - Если я

хотя вполовину изображу его так, как он есть теперь, он убьет всех моих

святых и ангелов; они побледнеют пред ним. Какая дьявольская сила! он у меня

просто выскочит из полотна, если только хоть немного буду верен натуре.

Какие необыкновенные черты!" - повторял он беспрестанно, усугубляя рвенье, и

уже видел сам, как стали переходить на полотно некоторые черты. Но чем более

он приближался к ним, тем более чувствовал какое-то тягостное, тревожное

чувство, непонятное себе самому. Однако же, несмотря на то, он положил себе

преследовать с буквальною точностью всякую незаметную черту и выраженье.

Прежде всего занялся он отделкою глаз. В этих глазах столько было силы, что,

казалось, нельзя бы и помыслить передать их точно, как были в натуре. Однако


же во что бы то ни стало он решился доискаться в них последней мелкой черты

и оттенка, постигнуть их тайну... Но как только начал он входить и

углубляться в них кистью, в душе его возродилось такое странное отвращенье,

такая непонятная тягость, что он должен был на несколько времени бросить

кисть и потом приниматься вновь. Наконец уже не мог он более выносить, он

чувствовал, что эти глаза вонзались ему в душу и производили в ней тревогу

непостижимую. На другой, на третий день это было еще сильнее. Ему сделалось

страшно. Он бросил кисть и сказал наотрез, что не может более писать с него.

Надобно было видеть, как изменился при этих словах странный ростовщик. Он

бросился к нему в ноги и молил кончить портрет, говоря, что от сего зависит

судьба его и существование в мире, что уже он тронул своею кистью его живые

черты, что если он передаст их верно, жизнь его сверхъестественною силою

удержится в портрете, что он чрез то не умрет совершенно, что ему нужно

присутствовать в мире. Отец мой почувствовал ужас от таких слов: они ему

показались до того странны и страшны, что он бросил и кисти и палитру и

бросился опрометью вон из комнаты.

Мысль о том тревожила его весь день и всю ночь, а поутру он получил от

ростовщика портрет, который принесла ему какая-то женщина, единственное

существо, бывшее у него в услугах, объявившая тут же, что хозяин не хочет

портрета, не дает за него ничего и присылает назад. Ввечеру того же дни

узнал он, что ростовщик умер и что собираются уже хоронить его по обрядам

его религии. Все это казалось ему неизъяснимо странно. А между тем с этого

времени оказалась в характере его ощутительная перемена: он чувствовал

неспокойное, тревожное состояние, которому сам не мог понять причины, и


скоро произвел он такой поступок, которого бы никто не мог от него ожидать.

С некоторого времени труды одного из учеников его начали привлекать внимание

небольшого круга знатоков и любителей. Отец мой всегда видел в нем талант и

оказывал ему за то свое особенное расположение. Вдруг почувствовал он к нему

зависть. Всеобщее участие и толки о нем сделались ему невыносимы. Наконец, к

довершенью досады, узнает он, что ученику его предложили написать картину

для вновь отстроенной богатой церкви. Это его взорвало. "Нет, не дам же

молокососу восторжествовать! - говорил он.- Рано, брат, вздумал стариков

сажать в грязь! Еще, слава богу, есть у меня силы. Вот мы увидим, кто кого

скорее посадит в грязь". И прямодушный, честный в душе человек употребил

интриги и происки, которыми дотоле всегда гнушался; добился наконец того,

что на картину объявлен был конкурс и другие художники могли войти также с

своими работами. После чего заперся он в свою комнату и с жаром принялся за

кисть. Казалось, все свои силы, всего себя хотел он сюда собрать. И точно,

это вышло одно из лучших его произведений. Никто не сомневался, чтобы не за

ним осталось первенство. Картины были представлены, и все прочие показались

пред нею как ночь пред днем. Как вдруг один из присутствовавших членов, если

не ошибаюсь, духовная особа, сделал замечание, поразившее всех. " В картине

художника, точно, есть много таланта, - сказал он, - но нет святости в

лицах; есть даже, напротив того, что-то демонское в глазах, как будто бы

рукою художника водило нечистое чувство". Все взглянули и не могли не

убедиться в истине сих слов. Отец мой бросился вперед к своей картине, как

бы с тем, чтобы поверить самому такое обидное замечание, и с ужасом увидел,

что он всем почти фигурам придал глаза ростовщика. Они так глядели


демонски-сокрушительно, что он сам невольно вздрогнул. Картина была

отвергнута, и он должен был, к неописанной своем досаде, услышать, что

первенство осталось за его учеником. Невозможно было описать того бешенства,

с которым он возвратился домой. Он чуть не прибил мать мою, разогнал детей,

переломал кисти и мольберт, схватил со стены портрет ростовщика, потребовал

ножа и велел разложить огонь в камине, намереваясь изрезать его в куски и

сжечь. На этом движенье застал его вошедший в комнату приятель, живописец,

как и он, весельчак, всегда довольный собой, не наносившийся никакими

отдаленными желаньями, работавший весело все, что попадалось, и еще веселей

того принимавшийся за обед и пирушку.

- Что ты делаешь, что собираешься жечь? - сказал он и подошел к

портрету.- Помилуй, это одно из самых лучших твоих произведений. Это

ростовщик, который недавно умер; да это совершеннейшая вещь. Ты ему просто

попал не в бровь, а в самые глаза залез. Так в жизнь никогда не глядели

глаза, как они глядят у тебя.

- А вот я посмотрю, как они будут глядеть в огне, - сказал отец,

сделавши движенье швырнуть его в камин.

- Остановись, ради бога! - сказал приятель, удержав его, - отдай его уж

лучше мне, если он тебе до такой степени колет глаз.

Отец сначала упорствовал, наконец согласился, и весельчак, чрезвычайно

довольный своим приобретением, утащил портрет с собою.

По уходе его отец мой вдруг почувствовал себя спокойнее. Точно как

будто бы вместе с портретом свалилась тяжесть с его души. Он сам изумился

своему злобному чувству, своей зависти и явной перемене своего характера.

Рассмотревши поступок свой, он опечалился душою и не без внутренней скорби

произнес:

- Нет, это бог наказал меня; картина моя поделом понесла посрамленье.


Она была замышлена с тем, чтобы погубитъ брата. Демонское чувство зависти

водило моею кистью, демонское чувство должно было и отразиться в ней.

Он немедленно отправился искать бывшего ученика своего, обнял его

крепко, просил у него прощенья и старался сколько мог загладить пред ним

вину свою. Работы его вновь потекли по-прежнему безмятежно; но задумчивость

стала показываться чаще на его лице. Он больше молился, чаще бывал молчалив

и не выражался так резко о людях; самая грубая наружность его характера

как-то умягчилась. Скоро одно обстоятельство еще более потрясло его. Он уже

давно не видался с товарищем своим, выпросившим у него портрет. Уже

собирался было идти его проведать, как вдруг он сам вошел неожиданно в его

комнату. После нескольких слов и вопросов с обеих сторон он сказал:

- Ну, брат, недаром ты хотел сжечь портрет. Черт его побери, в нем есть

что-то странное... Я ведьмам не верю, но, воля твоя: в нем сидит нечистая

сила...

- Как? - сказал отец мой.

- А так, что с тех пор как повесил я к себе его в комнату, почувствовал

тоску такую... точно как будто бы хотел кого-то зарезать. В жизнь мою я не

знал, что такое бессонница, а теперь испытал не только бессонницу, но сны

такие... я и сам не умею сказать, сны ли это или что другое: точно домовой

тебя душит, и все мерещится проклятый старик. Одним словом, не могу

рассказать тебе моего состояния. Подобного со мной никогда не бывало. Я

бродил как шальной все эти дни: чувствовал какую-то боязнь, неприятное

ожиданье чего-то. Чувствую, что не могу сказать никому веселого и искреннего

слова; точно как будто возле меня сидит шпион какой-нибудь. И только с тех

пор, как отдал портрет племяннику, который напросился на него, почувствовал,


что с меня вдруг будто какой-то камень свалился с плеч: вдруг почувствовал

себя веселым, как видишь. Ну, брат, состряпал ты черта!

Во время этого рассказа отец мой слушал его с неразвлекаемым вниманием

и наконец спросил:

- И портрет теперь у твоего племянника?

- Куда у племянника! не выдержал, - сказал весельчак, - знать, душа

самого ростовщика переселилась в него: он выскакивает из рам, расхаживает по

комнате; и то, что рассказывает племянник, просто уму непонятно. Я бы принял

его за сумасшедшего, если бы отчасти не испытал сам. Он его продал какому-то

собирателю картин, да и тот не вынес его и тоже кому-то сбыл с рук.

Этот рассказ произвел сильное впечатление на моего отца. Он задумался

не в шутку, впал в ипохондрию и наконец совершенно уверился в том, что кисть

его послужила дьявольским орудием, что часть жизни ростовщика перешла в

самом деле как-нибудь в портрет и тревожит теперь людей, внушая бесовские

побуждения, совращая художника с пути, порождая страшные терзанья зависти, и

проч., и проч. Три случившиеся вслед за тем несчастия, три внезапные смерти

- жены, дочери и малолетнего сына - почел он небесною казнью себе и решился

непременно оставить свет. Как только минуло мне девять лет, он поместил меня

в Академию художеств и, расплатясь с своими должниками, удалился в одну

уединенную обитель, где скоро постригся в монахи. Там строгостью жизни,

неусыпным соблюдением всех монастырских правил он изумил всю братью.

Настоятель монастыря, узнавши об искусстве его кисти, требовал от него

написать главный образ в церковь. Но смиренный брат сказал наотрез, что он

недостоин взяться за кисть, что она осквернена, что трудом и великими

жертвами он должен прежде очистить свою душу, чтобы удостоиться приступить к


такому делу. Его не хотели принуждать. Он сам увеличивал для себя, сколько

было возможно, строгость монастырской жизни. Наконец уже и она становилась

ему недостаточною и не довольно строгою. Он удалился с благословенья

настоятеля в пустынь, чтоб быть совершенно одному. Там из древесных ветвей

выстроил он себе келью, питался одними сырыми кореньями, таскал на себе

камни с места на место, стоял от восхода до заката солнечного на одном и том

же месте с поднятыми к небу руками, читая беспрерывно молитвы. Словом,

изыскивал, казалось, все возможные степени терпенья и того непостижимого

самоотверженья, которому примеры можно разве найти в одних житиях святых.

Таким образом долго, в продолжение нескольких лет, изнурял он свое тело,

подкрепляя его в то же время живительною силою молитвы. Наконец в один день

пришел он в обитель и сказал твердо настоятелю: "Теперь я готов. Если богу

угодно, я совершу свой труд". Предмет, взятый им, было рождество Иисуса.

Целый год сидел он за ним, не выходя из своей кельи, едва питая себя суровой

пищей, молясь беспрестанно. По истечении года картина была готова. Это было,

точно, чудо кисти. Надобно знать, что ни братья, ни настоятель не имели

больших сведений в живописи, но все были поражены необыкновенной святостью

фигур. Чувство божественного смиренья и кротости в лице пречистой матери,

склонившейся над младенцем, глубокий разум в очах божественного младенца,

как будто уже что-то прозревающих вдали, торжественное молчанье пораженных

божественным чадом царей, повергнувшихся к ногам его, и, наконец, святая,

невыразимая тишина, обнимающая всю картину, - все это предстало в такой

согласной силе и могуществе красоты, что впечатленье было магическое. Вся

братья поверглась на колена пред новым образом, и умиленный настоятель


произнес: "Нет, нельзя человеку с помощью одного человеческого искусства

произвести такую картину: святая, высшая сила водила твоею кистью, и

благословенье небес почило на труде твоем".

В это время окончил я свое ученье в Академии, получил золотую медаль и

вместе с нею радостную надежду на путешествие в Италию - лучшую мечту

двадцатилетнего художника. Мне оставалось только проститься с моим отцом, с

которым уже двенадцать лет я расстался. Признаюсь, даже самый образ его

давно исчезнул из моей памяти. Я уже несколько наслышался о суровой святости

его жизни и заранее воображал встретить черствую наружность отшельника,

чуждого всему в мире, кроме своей кельи и молитвы, изнуренного, высохшего от

вечного поста и бденья. Но как же я изумился, когда предстал предо мною

прекрасный, почти божественный старец! И следов измождения не было заметно

на его лице: оно сияло светлостью небесного веселия. Белая, как снег, борода

и тонкие, почти воздушные волосы такого же серебристого цвета рассыпались

картинно по груди и по складкам его черной рясы и падали до самого вервия,

которым опоясывалась его убогая монашеская одежда; но более всего

изумительно было для меня услышать из уст его такие слова и мысли об

искусстве, которые, признаюсь, я долго буду хранить в душе и желал бы

искренно, чтобы всякий мой собрат сделал то же.

- Я ждал тебя, сын мой, - сказал он, когда я подошел к его

благословенью.- Тебе предстоит путь, по которому отныне потечет жизнь твоя.

Путь твой чист, не совратись с него. У тебя есть талант; талант есть

драгоценнейший дар бога - не погуби его. Исследуй, изучай все, что ни

видишь, покори все кисти, но во всем умей находить внутреннюю мысль и пуще

всего старайся постигнуть высокую тайну созданья. Блажен избранник,


владеющий ею. Нет ему низкого предмета в природе. В ничтожном

художник-создатель так же велик, как и в великом; в презренном у него уже

нет презренного, ибо сквозит невидимо сквозь него прекрасная душа

создавшего, и презренное уже получило высокое выражение, ибо протекло сквозь

чистилище его души. Намек о божественном, небесном рае заключен для человека

в искусстве, и по тому одному оно уже выше всего. И во сколько раз

торжественный покой выше всякого волненья мирского; во сколько раз творенье

выше разрушенья; во сколько раз ангел одной только чистой невинностью

светлой души своей выше всех несметных сил и гордых страстей сатаны, - во

столько раз выше всего, что ни есть на свете, высокое созданье искусства.

Все принеси ему в жертву и возлюби его всей страстью. Не страстью, дышащей

земным вожделением, но тихой небесной страстью; без нее не властен человек

возвыситься от земли и не может дать чудных звуков успокоения. Ибо для

успокоения и примирения всех нисходит в мир высокое созданье искусства. Оно

не может поселить ропота в душе, но звучащей молитвой стремится вечно к

богу. Но есть минуты, темные минуты...

Он остановился, и я заметил, что вдруг омрачился светлый лик его, как

будто бы на него набежало какое-то мгновенное облако.

- Есть одно происшествие в моей жизни, - сказал он. - Доныне я не могу

понять, что' был тот странный образ, с которого я написал изображение. Это

было точно какое-то дьявольское явление. Я знаю, свет отвергает

существованье дьявола, и потому не буду говорить о нем. Но скажу только, что

я с отвращением писал его, я не чувствовал в то время никакой любви к своей

работе. Насильно хотел покорить себя и бездушно, заглушив все, быть верным

природе. Это не было созданье искусства, и потому чувства, которые объемлют


всех при взгляде на него, суть уже мятежные чувства, тревожные чувства, - не

чувства художника, ибо художник и в тревоге дышит покоем. Мне говорили, что

портрет этот ходит по рукам и рассеивает томительные впечатленья, зарождая в

художнике чувство зависти, мрачной ненависти к брату, злобную жажду

производить гоненья и угнетенья. Да хранит тебя всевышний от сих страстей!

Нет их страшнее. Лучше вынести всю горечь возможных гонений, нежели нанести

кому-либо одну тень гоненья. Спасай чистоту души своей. Кто заключил в себе

талант, тот чаще всех должен быть душою. Другому простится многое, но ему не

простится. Человеку, который вышел из дому в светлой праздничной одежде,

стоит только быть обрызнуту одним пятном грязи из-под колеса, и уже весь

народ обступил его, и указывает на него пальцем, и толкует об его

неряшестве, тогда как тот же народ не замечает множества пятен на других

проходящих, одетых в будничные одежды. Ибо на будничных одеждах не

замечаются пятна.

Он благословил меня и обнял. Никогда в жизни не был я так возвышенно

подвигнут. Благоговейно, более нежели с чувством сына, прильнул я к груди

его и поцеловал в рассыпавшиеся его серебряные волосы. Слеза блеснула в его

глазах.

- Исполни, сын мой, одну мою просьбу, - сказал он мне уже при самом

расставанье.- Может быть, тебе случится увидеть где-нибудь тот портрет, о

котором я говорил тебе. Ты его узнаешь вдруг по необыкновенным глазам и

неестественному их выражению, - во что бы то ни было истреби его...

Вы можете судить сами, мог ли я не обещать клятвенно исполнить такую

просьбу. В продолжение целых пятнадцати лет не случалось мне встретить

ничего такого, что бы хотя сколько-нибудь походило на описание, сделанное

моим отцом, как вдруг теперь, на аукционе...


Здесь художник, не договорив еще своей речи, обратил глаза на стену, с

тем чтобы взглянуть еще раз на портрет. То же самое движение сделала в один

миг вся толпа слушавших, ища глазами необыкновенного портрета. Но, к

величайшему изумлению, его уже не было на стене. Невнятный говор и шум

пробежал по всей толпе, и вслед за тем послышались явственно слова:

"Украден". Кто-то успел уже стащить его, воспользовавшись вниманьем

слушателей, увлеченных рассказов. И долго все присутствовавшие оставались в

недоумении, не зная, действительно ли они видели эти необыкновенные глаза

или это была просто мечта, представшая только на миг глазам их, утружденным

долгим рассматриванием старинных картин.


---------------------------------------------------------------------------


Впервые напечатано в книге "Арабески. Разные сочинения Н.Гоголя",

ч.1-я, СПб, 1835. Написана в 1833-1834 гг. Повесть была значительно

переработана в конце 1841-начале 1842 года; данная редакция закончена в

марте 1842 г. и опубликована в третьей книге "Современника" за 1842 г., со

следующим примечанием от редакции: "Повесть эта была напечатана в

"Арабесках". Но вследствие справедливых замечаний была вскоре после того

переделана вся и здесь помещается в совершенно новом виде".

<< предыдущая страница