prosdo.ru
добавить свой файл
1

КАВКАЗ



Приехав в Москву, я воровски остановился в незаметных

номерах в переулке возле Арбата и жил томительно, затворником

- от свидания до свидания с нею. Была она у меня за эти дни

всего три раза и каждый раз входила поспешно, со словами:

- Я только на одну минуту...

Она была бледна прекрасной бледностью любящей

взволнованной женщины, голос у нее срывался, и то, как она,

бросив куда попало зонтик, спешила поднять вуальку и обнять

меня, потрясало меня жалостью и восторгом.

- Мне кажется, - говорила она, - что он что-то

подозревает, что он даже знает что-то, - может быть, прочитал

какое-нибудь ваше письмо, подобрал ключ к моему столу... Я

думаю, что он на все способен при его жестоком, самолюбивом

характере. Раз он мне прямо сказал: "Я ни перед чем не

остановлюсь, защищая свою честь, честь мужа и офицера!" Теперь

он почему-то следит буквально за каждым моим шагом, и, чтобы

наш план удался, я должна быть страшно осторожна. Он уже

согласен отпустить меня, так внушила я ему, что умру, если не

увижу юга, моря, но, ради бога, будьте терпеливы!

План наш был дерзок: уехать в одном и том же поезде на

кавказское побережье и прожить там в каком-нибудь совсем диком

месте три-четыре недели. Я знал это побережье, жил когда-то

некоторое время возле Сочи, - молодой, одинокий, - на всю

жизнь запомнил те осенние вечера среди черных кипарисов, у

холодных серых волн... И она бледнела, когда я говорил: "А

теперь я там буду с тобой, в горных джунглях, у тропического

моря..." В осуществление нашего плана мы не верили до последней

минуты - слишком великим счастьем казалось нам это.


В Москве шли холодные дожди, похоже было на то, что лето

уже прошло и не вернется, было грязно, сумрачно, улицы мокро и


черно блестели раскрытыми зонтами прохожих и поднятыми,

дрожащими на бегу верхами извозчичьих пролеток. И был темный,

отвратительный вечер, когда я ехал на вокзал, все внутри у меня

замирало от тревоги и холода. По вокзалу и по платформе я

пробежал бегом, надвинув на глаза шляпу и уткнув лицо в

воротник пальто.

В маленьком купе первого класса, которое я заказал

заранее, шумно лил дождь по крыше. Я немедля опустил оконную

занавеску и, как только носильщик, обтирая мокрую руку о свой

белый фартук, взял на чай и вышел, на замок запер дверь. Потом

чуть приоткрыл занавеску и замер, не сводя глаз с разнообразной

толпы, взад и вперед сновавшей с вещами вдоль вагона в темном

свете вокзальных фонарей. Мы условились, что я приеду на вокзал

как можно раньше, а она как можно позже, чтобы мне как-нибудь

не столкнуться с ней и с ним на платформе. Теперь им уже пора

было быть. Я смотрел все напряженнее - их все не было. Ударил

второй звонок - я похолодел от страха: опоздала или он в

последнюю минуту вдруг не пустил ее! Но тотчас вслед за тем был

поражен его высокой фигурой, офицерским картузом, узкой шинелью

и рукой в замшевой перчатке, которой он, широко шагая, держал

ее под руку. Я отшатнулся от окна, упал в угол дивана. Рядом

был вагон второго класса - я мысленно видел, как он

хозяйственно вошел в него вместе с нею, оглянулся, - хорошо ли

устроил ее носильщик, - и снял перчатку, снял картуз, целуясь

с ней, крестя ее... Третий звонок оглушил меня, тронувшийся

поезд поверг в оцепенение... Поезд расходился, мотаясь,

качаясь, потом стал нести ровно, на всех парах... Кондуктору,

который проводил ее ко мне и перенес ее вещи, я ледяной рукой

сунул десятирублевую бумажку...



Войдя, она даже не поцеловала меня, только жалостно

улыбнулась, садясь на диван и снимая, отцепляя от волос шляпку.

- Я совсем не могла обедать, - сказала она. - Я думала,

что не выдержу эту страшную роль до конца. И ужасно хочу пить.

Дай мне нарзану, - сказала она, в первый раз говоря мне "ты".

- Я убеждена, что он поедет вслед за мною. Я дала ему два

адреса, Геленджик и Гагры. Ну вот, он и будет дня через

три-четыре в Геленджике... Но Бог с ним, лучше смерть, чем эти

муки...


Утром, когда я вышел в коридор, в нем было солнечно,

душно, из уборных пахло мылом, одеколоном и всем, чем пахнет

людный вагон утром. За мутными от пыли и нагретыми окнами шла

ровная выжженная степь, видны были пыльные широкие дороги,

арбы, влекомые волами, мелькали железнодорожные будки с

канареечными кругами подсолнечников и алыми мальвами в

палисадниках... Дальше пошел безграничный простор нагих равнин

с курганами и могильниками, нестерпимое сухое солнце, небо,

подобное пыльной туче, потом призраки первых гор на

горизонте...


Из Геленджика и Гагр она послала ему по открытке,

написала, что еще не знает, где останется.

Потом мы спустились вдоль берега к югу.


Мы нашли место первобытное, заросшее чинаровыми лесами,

цветущими кустарниками, красным деревом, магнолиями, гранатами,

среди которых поднимались веерные пальмы, чернели кипарисы...

Я просыпался рано и, пока она спала, до чая, который мы

пили часов в семь, шел по холмам в лесные чащи. Горячее солнце

было уже сильно, чисто и радостно. В лесах лазурно светился,

расходился и таял душистый туман, за дальними лесистыми

вершинами сияла предвечная белизна снежных гор... Назад я


проходил по знойному и пахнущему из труб горящим кизяком базару

нашей деревни: там кипела торговля, было тесно от народа, от

верховых лошадей и осликов, - по утрам съезжалось туда на

базар множество разноплеменных горцев, - плавно ходили

черкешенки в черных длинных до земли одеждах, в красных

чувяках, с закутанными во что-то черное головами, с быстрыми

птичьими взглядами, мелькавшими порой из этой траурной

закутанности.

Потом мы уходили на берег, всегда совсем пустой, купались

и лежали на солнце до самого завтрака. После завтрака - все

жаренная на шкаре рыба, белое вино, орехи и фрукты - в знойном

сумраке нашей хижины под черепичной крышей тянулись через

сквозные ставни горячие, веселые полосы света.

Когда жар спадал и мы открывали окно, часть моря, видная

из него между кипарисов, стоявших на скате под нами, имела цвет

фиалки и лежала так ровно, мирно, что, казалось, никогда не

будет конца этому покою, этой красоте.

На закате часто громоздились за морем удивительные облака;

они пылали так великолепно, что она порой ложилась на тахту,

закрывала лицо газовым шарфом и плакала: еще две, три недели -

и опять Москва!

Ночи были теплы и непроглядны, в черной тьме плыли,

мерцали, светили топазовым светом огненные мухи, стеклянными

колокольчиками звенели древесные лягушки. Когда глаз привыкал к

темноте, выступали вверху звезды и гребни гор, над деревней

вырисовывались деревья, которых мы не замечали днем. И всю ночь

слышался оттуда, из духана, глухой стук в барабан и горловой,

заунывный, безнадежно-счастливый вопль как будто все одной и

той же бесконечной песни.

Недалеко от нас, в прибрежном овраге, спускавшемся из лесу

к морю, быстро прыгала по каменистому ложу мелкая, прозрачная

речка. Как чудесно дробился, кипел ее блеск в тот таинственный

час, когда из-за гор и лесов, точно какое-то дивное существо,

пристально смотрела поздняя луна!

Иногда по ночам надвигались с гор страшные тучи, шла

злобная буря, в шумной гробовой черноте лесов то и дело

разверзались волшебные зеленые бездны и раскалывались в

небесных высотах допотопные удары грома. Тогда в лесах

просыпались и мяукали орлята, ревел барс, тявкали чекалки...

Раз к нашему освещенному окну сбежалась целая стая их, - они

всегда сбегаются в такие ночи к жилью, - мы открыли окно и

смотрели на них сверху, а они стояли под блестящим ливнем и

тявкали, просились к нам... Она радостно плакала, глядя на них.


Он искал ее в Геленджике, в Гаграх, в Сочи. На другой день

по приезде в Сочи, он купался утром в море, потом брился, надел

чистое белье, белоснежный китель, позавтракал в своей гостинице

на террасе ресторана, выпил бутылку шампанского, пил кофе с

шартрезом, не спеша выкурил сигару. Возвратясь в свой номер, он

лег на диван и выстрелил себе в виски из двух револьверов.